Книга Искусство стареть, страница 22. Автор книги Игорь Губерман

Разделитель для чтения книг в онлайн библиотеке

Онлайн книга «Искусство стареть»

Cтраница 22

когда им налиты стаканы,

что муза ихнего разврата

ушла куда-то без возврата.


Я хотя немало в жизни видел,

в душу много раз ронялась искра,

всё-таки на Бога я в обиде:

время прокрутил Он очень быстро.


Что старику надрывно снится,

едва ночной сгустился мрак?

На ветках мается жар-птица,

шепча: ну где же ты, дурак?


В тиши укромного жилища

я жду конца пути земного,

на книжных полках – духа пища

и вдоволь куплено спиртного.


Я под раскаты вселенского шума

старость лелею свою;

раньше в дожди я читал или думал,

нынче я сплю или пью.


От возраста поскольку нет лечения,

то стоит посмотреть на преимущества:

остыли все порочные влечения,

включая умножение имущества.


Уже я начал хуже слышать,

а видеть хуже – стал давно,

потом легко поедет крыша,

и тихо кончится кино.


Утопая в немом сострадании,

я на старость когда-то смотрел,

а что есть красота в увядании,

я заметил, когда постарел.


Годы меня знанием напичкали,

я в себе глазами постаревшими

вижу коробок, набитый спичками —

только безнадёжно отсыревшими.


Время жизни летит, как лавина,

и – загадка, уму непомерная,

что вторая её половина

безобразно короче, чем первая.


Начал я слышать с течением лет —

жалко, что миг узнавания редок:

это во мне произносит мой дед,

это – отец, но возможно, что предок.


Забавно мне, что старческие немощи

в потёмках увядания глухих

изрядно омерзительны и тем ещё,

что тянут нас рассказывать о них.


Дико мне порой сидеть в гостях,

мы не обезумели, но вроде:

наши разговоры о смертях

будничны, как толки о погоде.


Блаженна пора угасания:

все мысли расплывчато благостны,

и буйственной жизни касания

скорее докучны, чем радостны.


Едва пожил – уже старик,

Создатель не простак,

и в заоконном чик-чирик

мне слышится тик-так.


Текут по воздуху года,

легко струясь под каждой крышей,

и скоро мы войдём туда,

откуда только Данте вышел.


Друзья, вы не сразу меня хороните,

хочу посмотреть – и не струшу,

как бес – искуситель и ангел – хранитель

придут арестовывать душу.


Сегодня, выпив кофе поутру,

я дивный ощутил в себе покой;

забавно: я ведь знаю, что умру,

а веры в это нету никакой.


Нехитрым совпадением тревожа,

мне люстра подмигнула сочинить,

что жизнь моя – на лампочку похожа,

и в ней перегорит однажды нить.


Звезде далёкой шлю привет

сквозь темноту вселенской стужи;

придя сюда, ответный свет

уже меня не обнаружит.


Пили водку дед с бабулькой,

ближе к ночи дед косел,

но однажды он забулькал

и уже не пил совсем.


В этой жизни мелькнувшей земной —

отживал я её на износ,

было столько понюхано мной,

что угрюмо понурился нос.


Тих и ровен мой сумрак осенний,

дух покоя любовью надышан,

мелкий дрязг мировых потрясений

в нашем доме почти что не слышен.


Я пью, взахлёб гуляю и курю;

здоровью непреклонный супостат,

весь век самоубийство я творю,

и скоро уже будет результат.


Век мечтает о герое —

чтоб кипел и лез на стену,

буря мглою небо кроет,

я – сдуваю с пива пену.


Живу я – у края обочины,

противлюсь любому вторжению,

и все мои связи упрочены

готовностью к их расторжению.


Теперь я чистый обыватель:

комфорта рьяный устроитель,

домашних тапок обуватель

и телевизора смотритель.


Сам себе не являя загадки,

от себя не стремлюсь я укрыться:

если знаешь свои недостатки,

с ними проще и легче мириться.


Я в неге содержу себя и в холе,

душа невозмутима, как лицо,

а призраку высоких меланхолий

я миску выставляю на крыльцо.


Направляясь в мир иной

с чинной непоспешностью,

я плетусь туда хмельной

и с помятой внешностью.


Живу я пассивно и вяло,

за что не сужу себя строго:

я дал человечеству мало,

однако и взял я не много.


Да, был и бабник я, и пьяница,

и враг любого воздержания,

зато желающим останется

дурной пример для подражания.


Умрут со мной мечты мои немые;

лишь там я утолю свои пылания,

где даже параллельные прямые

сойдутся, обезумев от желания.


Я не улучшусь, и поздно пытаться,

сыграна пьеса, течёт эпилог,

раньше я портил себе репутацию,

нынче я порчу себе некролог.


Ещё совсем уже немножко,

и на означившемся сроке

земля покроет, как обложка,

во мне оставшиеся строки.


Ушли мечты, погасли грёзы,

усохла роль в житейской драме,

но как и прежде, рифма «розы»

меня тревожит вечерами.


Забавно мне: среди ровесников

по ходу мыслей их таинственных —

полно пугливых буревестников

и туча кроликов воинственных.


Живу не в тоске и рыдании,

а даже почти хорошо,

я кайфа ищу в увядании,

но что-то пока не нашёл.


В дому моих воспоминаний

нигде – с подвала по чердак —

нет ни терзаний, ни стенаний,

так был безоблачен мудак.


Сегодня старый сон меня тревожил,

обидой отравив ночной уют:

я умер, но довольно скоро ожил,

а близкие меня не узнают.


Шушера, шваль, шантрапа со шпаной —

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь
Навигация