Книга Жди меня…, страница 85. Автор книги Андрей Воронин

Разделитель для чтения книг в онлайн библиотеке

Онлайн книга «Жди меня…»

Cтраница 85

Лошадьми правил Огинский. С того момента, как его предательство было раскрыто, и Лакассань при княжне отхлестал его по щекам, пообещав подробнейшим образом обрисовать Мюрату все тонкости его двойной игры, пан Кшиштоф не проронил ни слова. Даже когда к нему обращались, он продолжал хранить угрюмое молчание, с размеренностью автомата выполняя возложенные на него Лакассанем обязанности кучера, конюха и лакея. Он напоминал Марии Андреевне больное животное; впрочем, жалости к этому подлецу она не испытывала. Дни его были сочтены - так же, как и ее. Несомненно, она была жива лишь до тех пор, пока Лакассань нуждался в ней, как в своеобразном пропуске при передвижении по территории, где в любую минуту можно было встретиться с разъездом русской конницы.

Мало-помалу княжна начала привыкать к мысли о неизбежности собственной смерти. Вид усеянной окоченевшими трупами заснеженной обочины немало этому способствовал. Когда-то все эти люди тоже были живыми, любили кого-то и лелеяли какие-то свои надежды и мечтания. Теперь же они превратились просто в пищу для стервятников, и княжне все чаще приходило в голову, что участь старого князя Александра Николаевича, без церемоний зарытого в саду уланами капитана Жюно, скорее всего, покажется завидной по сравнению с тем, что поджидало ее в ближайшем будущем. Никакого плана побега у нее по-прежнему не было: Лакассань все время находился рядом, не расставался с оружием и, казалось, никогда не спал.

Сумерки застали их в заснеженном лесу. Огинский свернул с дороги и принялся распрягать лошадей. Верховые лошади, на которых он и Лакассань ехали до встречи с княжной, бежали следом за каретой, привязанные поводьями к запяткам. Пока пан Кшиштоф возился, ломая сучья для костра, Лакассань вынес из кареты изрядно полегчавший погребец со съестными припасами и развернул его прямо на снегу.

Княжна стояла в сторонке, равнодушно наблюдая за его действиями. Есть ей совсем не хотелось: перед глазами все еще стояли страшные картины смерти и разрушения, а в ноздрях, казалось, навечно застрял ужасный запах гари, которым насквозь пропиталась карета в сожженной дотла Москве. Лакассань сидел на корточках над погребцом, пытаясь разделить на троих жалкие остатки еды. Огинский занимался костром: взявшись обеими руками за конец огромного соснового сука и наступив ногой на его середину, он пытался переломить упрямую деревяшку, которая выгибалась дутой, но никак не желала ломаться.

- Черт подери, - сказал Лакассань. - Теперь я понимаю, каково было Христу, когда он пытался накормить пятью хлебами тысячу человек. Послушайте, Огинский, а может быть, мне перестать вас кормить? Какого дьявола, в самом деле! Вы только и делаете, что едите, а толку от вас никакого. Зачем вам есть, Огинский? Мюрат все равно прикажет вас повесить, потому что вы предатель и бездарный интриган. Интрига - это искусство, Огинский, а к искусству вы неспособны от рождения. Вы только посмотрите, как вы провели это дело! Ведь вы же наследили, как корова в валенках!

Он говорил все это, сидя на корточках спиной к Огинскому и продолжая копаться в погребце. Пан Кшиштоф медленно снял ногу с сука и взял тяжелую дубину наперевес, не сводя горящих мрачным огнем глаз со спины француза. Княжна замерла, поняв, что сейчас произойдет. Огинский медленно, как во сне, занес сук над собой и стремительно опустил его на плечи Лакассаня.

Страшный удар бросил француза на корточки, и он с отчетливым стуком ударился лицом о край раскрытого погребца. Огинский снова размахнулся. На сей раз сук опустился на затылок Лакассаня, и француз молча ткнулся лицом в снег. Его пальцы медленно разжались, выпустив нож, которым он только что резал хлеб.

Огинский отшвырнул сук и бросился к карете. Дрожащими руками он отвязал повод одной из оседланных верховых лошадей и только после этого обернулся, чтобы бросить прощальный взгляд на княжну. На лице его отразилось сомнение, и княжна поняла, что пан Кшиштоф колеблется, не зная, оставить ее в живых или тоже убить. В конце концов он махнул рукой и, сказавши: "Ко всем чертям!", вскочил в седло.

Мария Андреевна сознавала, что должна незамедлительно последовать его примеру, но какое-то странное оцепенение приковало ее к месту. Она никак не могла поверить, что все могло закончиться так стремительно и просто: только что она была пленницей, а в следующее мгновение вдруг снова обрела свободу, не шевельнув для этого пальцем и даже не сказав ни единого слова. Это слишком чудесно, чтобы оказаться правдой, подумала княжна.

И она оказалась права.

Распластавшийся лицом вниз на снегу Лакассань вдруг застонал и приподнялся на руках. Его лицо было сплошь залеплено снегом, и в этой комковатой белой маске чернели неровные отверстия на месте глаз и рта. С трудом перевернувшись на бок, француз вынул из-за пазухи пистолет и поднял его на уровень глаз, поддерживая правую руку левой.

Огинский яростно хлестал усталую лошадь, торопясь как можно скорее скрыться. Княжна поняла, что еще немного, и он окажется вне досягаемости для пистолетного выстрела. Ему требовалось на это всего несколько секунд, но Лакассань не дал ему этого времени. Пистолет в руке француза подпрыгнул, окутавшись облаком белого дыма, и Огинский, взмахнув руками, боком сполз с седла. Его левая нога запуталась в стремени, и напуганная выстрелом лошадь поволокла тело пана Кшиштофа по скользкой заснеженной дороге, вскоре скрывшись из вида за поворотом.

Лакассань выпустил пистолет, перекатился на спину и медленно сел. Он провел ладонью по лицу, собирая с него подтаявшую снежную кашицу, потом сунул в рот пригоршню снега, немного пососал и выплюнул.

- Вот и все, - сказал он княжне. - Жил, как дурак, и так же умер. Надеюсь, в аду его примут с радостью.

- В аду с радостью примут не его одного, - сказала княжна.

- Несомненно, - согласился Лакассань. - Но я очень надеюсь, что моя очередь наступит еще не скоро. А пока что, принцесса, не будете ли вы так добры перевязать мне голову? Этот идиот ее едва не проломил. К счастью, у меня очень крепкий череп, иначе я бы с вами сейчас не разговаривал.

- Не думайте, что я была бы этим огорчена, - сказала Мария Андреевна.

- Великий боже, как вы злопамятны! И это притом, что я вас ни разу даже пальцем не тронул!

Княжна промолчала. Ее одолевало странное чувство: ей казалось, что она не то спит, не то наблюдает со стороны за приключениями какой-то незнакомки, внешне очень похожей на нее, но при этом совершенно ей безразличной. Даже смерть пана Кшиштофа оставила ее почти равнодушной. Смерть была хозяйкой на этой белой дороге, и Огинский теперь сделался просто одним из множества усеявших обочины этой дороги мертвых тел. Здесь, между Москвой и Смоленском, теперь не было зрелища более обыденного, чем засыпанный снегом мертвец; чужаками здесь казались не мертвые, а живые.

Лакассань продолжал что-то говорить, но княжна перестала его слышать, целиком сосредоточившись на том, что происходило внутри нее. Руки ее между тем действовали независимо от сознания. Они оторвали лоскут материи подходящего размера и принялись умело и осторожно бинтовать разбитую голову француза, который по-прежнему сидел на снегу. В шаге от него княжна вдруг увидела наполовину засыпанный снегом, забытый всеми нож, которым француз резал хлеб перед нападением Огинского. Продолжая заниматься разбитым затылком Лакассаня, княжна немного переместилась, будто бы для того, чтобы ей было удобнее затянуть узел над правым ухом раненого, и наступила ногой на нож, глубже вдавливая его в снег. Затем она немного отступила и, поддев носком сапога пласт слежавшегося снега, словно невзначай подтолкнула его вперед, окончательно спрятав тускло блестевшее лезвие.

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь
Навигация