Книга Правда, страница 76. Автор книги Максим Чертанов, Дмитрий Быков

Разделитель для чтения книг в онлайн библиотеке

Онлайн книга «Правда»

Cтраница 76

Пуришкевич брезгливо фыркнул. Доктор Павлов весь обратился в слух. Тут вдруг входная дверь громко хлопнула, и остолбеневшие заговорщики услыхали, как кто-то, сопя и задыхаясь, по другой лестнице поднимается наверх... Они кинулись обратно; там их взорам представилась огромная, дрожащая обледенелая сосулька в башлыке, в которой с трудом можно было угадать доблестного британского разведчика...

— Достопочтимые сэры, сжальтесь... — лепетал несчастный, едва держась на ногах. — Я не могу более там на улице...

— Чорт вас принес! Сидели бы в своей Англии... Ах, господа, да он, бедный, в обмороке...

Позабыв о Распутине, жалостливые и безалаберные русские — Феликс Эдмундович только диву давался! — втащили шпиона в натопленный юсуповский кабинет, сняли с него башлык, усадили на диван, пощупали пульс и дали выпить спирту, после чего Моэм начал понемногу приходить в себя.

— Ах, сэры... — бормотал он. — Я благодарить... Но, сэры... Я много думал... я читал Достоевского... я понял, что вы не есть правы... Нельзя убивать человека, даже такого shit, как ваш Рас... путин... Человеческий жизнь есть величайший ценность... Бог... Всепокайтеся... — он сделал слабое движение, пытаясь приподняться.

— Лежать! — строго сказал доктор Павлов.

— Дорогой Моэм, ваши чувства делают вам честь, — сказал великий князь Дмитрий. — Но, поймите, мы должны это сделать. Если мы не уничтожим Распутина, в России произойдет революция.

— Революция у вас в любом случай произойдет, — парировал разведчик. — Такой уж есть ваш исторический путь. Crazy Russians, народ-богоносец. Up не могут, down не хотят.

— Господа, прекратите дискуссию, — оборвал их Дзержинский. — Кажется, князь идет.

Подтверждая его слова, тут же, действительно, влетел хозяин дома, растрепанный и бледный: он был так взбешен, что даже не обратил внимания на англичанина, лежащего в его кабинете и пьющего спирт.

— Еле вырвался от этого психа, — простонал он, — с меня хватит, увольте! Ирина, идите вниз!

И, опустив на глаза дымчатую вуалетку, шелестя юбками, постукивая каблучками, Дзержинский стал спускаться по винтовой лестнице...


— Да вы угощайтесь, Григорий Ефимович! Прекрасные пирожные.

— Не хочу. Живот болит, — угрюмо отвечал старец. Он был одет с мужицким шиком: в прекрасных сапогах, в бархатных навыпуск брюках, в шелковой богато расшитой шелками голубой (а вовсе не «цвета крем», как утверждал впоследствии дальтоник Пуришкевич) рубахе, подпоясанной толстым шелковым шнурком.

— Хересу выпейте со мной, — игриво сказал Дзержинский. — На брудершафт.

— Не хочу. Башка трешшит... А ты почто, Иришка, в трауре? (Полутраурный костюм был выбран для того, чтобы не было необходимости чрезмерно обнажаться, а также объяснить наличие вуали.) Помер кто?

— Эрцгерцог Фердинанд.

— А-а... Да ты сядь, Иришка, не вертись. Что скачешь козой? Подь сюды. Гитарку-то возьми да спой...

«Скотина словно в театр приперлась — не пьет, не жрет, все спой да спой, — в бешенстве подумал Дзержинский, — придется резать или стрелять...» Однако сделать это было не так-то просто. Распутин обладал огромной физической силой и, несмотря на свои жалобы на живот, очевидно находился в прекрасном здравии. Дзержинский же от природы отличался хрупким и деликатным телосложением: изображать женщину это, конечно, помогало, но драться — не очень. Коварный японский удар, которым он привел в бессознательное состояние развратника-ксендза, тут тоже не годился: Распутин не ксендз, так просто не свалишь... Вдобавок женский костюм сильно стеснял движения. Придется подождать, пока старец проголодается...

И Дзержинский, покорно взяв гитару с голубым бантом на грифе, замурлыкал «Варшавянку». Это была славная песенка о молодой красавице-полячке, собирающейся бежать с любовником; Кржижановский перевел ее со второго куплета — там, где про враждебный ураган и угнетающие темные силы, то есть про злого мужа; в его бездарном переводе эти мотивы совершенно улетучились, и песня оказалась направленной против царизма — тоже неплохо. Русских дураков очень умиляла братская готовность товарищей-поляков вместе с ними наброситься на гидру реакции, они и жидов любили за это же — не понимая, что сразу после гидры примутся за самих русачков; жидов в революции было покамест больше, и потому они могли перехватить инициативу, — но все они были похожи на болтуна и распутника Ленина, а потому в должный срок свалить их не составит труда... кто помешает в этом полякам — не кавказцы же? «И мы убежим, и ты гордо поднимешь скипетр своей любви, скипетр великой борьбы всех любовников за свободу, — пел Дзержинский, упиваясь родным языком. — На славную, древнюю любовную битву — вперед и назад! Вперед и назад!» Дурак Кржижановский, оставил только «вперед», — там же даже по мелодии ясно, о чем речь... Нет, польская тактика в России — это именно вперед и назад. Потому-то маленькая Польша и будет делать это с большой Россией, а не наоборот. «Вперед и назад, вперед и назад...»

Распутин слушал с видимым удовольствием, хмурое лицо его просветлело. Он потянулся, рыгнул и сказал:

— Ладно. Душевно поешь. Так и быть — наливай свово хересу...

Недрогнувшей рукой Феликс Эдмундович налил херес в рюмки, незаметно добавив в одну из них цианистого калия. Разумеется, правила хорошего тона не рекомендовали даме разливать спиртные напитки в присутствии мужчины, но заговорщики справедливо полагали, что Распутин проигнорирует эти тонкости, и не ошиблись. Дзержинский подал гостю отравленное вино. Но привередливый гость не спешил пить.

— Хорошая ты баба, фигуристая... Вуалешку-то сняла б... В глазы тебе поглядеть хочу.

— Ах, нет, — жеманясь, ответил Дзержинский.

— Иди, поцалуй меня...

— Я бы с удовольствием, — сказал Дзержинский, — но, боюсь, моему мужу это не понравится... «Если он силой схватит меня — ударю в бок кинжалом!»

— Муж объелся груш, — хихикнул старец. — А скажи-ка мне, Иришка... муж-от твой... он как про меня думает? Што говорит?

— Феликс очень к вам расположен, — отвечал Дзержинский, ни разу не слыхавший, чтобы тезка отозвался о Распутине иначе как о «поганой скотине».

— Да ну? А почто ж он от меня удрал?

«Поди разбери эту чортову сволочь — какой она ориентации... — тоскливо подумал Дзержинский. — Звать тезку обратно? Хотя теперь уж неважно... Он взял рюмку... Поставил обратно... Издевается он над нами, что ли...»

— А вот еще примета есть такая, — продолжал болтать Распутин, — хошь узнать, што человек себе думает — испей из евонного стакана... Давай-ка, душа Иришка, из мово стаканчика выпей... Узнаешь, про што мысли мои... А я твои мысли узнаю...

«Этого еще не хватало! — Дзержинский похолодел. — Неужто он предчувствует что-то?» Он нашел в себе силы произнести кокетливо:

— Но я боюсь знать ваши мысли, Григорий Ефимович: они у вас, наверное, неприличные...

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь
Навигация