Книга Юность Барона. Обретения, страница 58. Автор книги Андрей Константинов

Разделитель для чтения книг в онлайн библиотеке

Онлайн книга «Юность Барона. Обретения»

Cтраница 58

— Откуда будете?

— Из Ленинграда.

— Так ведь ленинградский вечером приходит?

— А я, дружище, спешу жить. Кстати, по пути возле цветочного магазина тормозни. Надеюсь, имеются у вас такие?

— Обижаете. А вам, стесняюсь спросить, для каких целей?

— А пермяки, стесняюсь спросить, все такие любопытные? Или через одного?

— Просто у нас в магазинах цветы, в основном, трех типов — для тещи, для возложения или смешанный.

— Любопытная классификация. Изложи?

— Фикусы для тещи, красные гвоздики — на могилку или к памятнику, когда праздник или свадьба.

— А смешанный?

— Те же гвоздики. На могилку тещи.

— Смешно.

— Я к тому, что у моей, опять-таки, тещи домик с участком, в частном секторе. У нее там и розы, и мимозы, и черта в ступе. Если есть желание, можем проскочить. Небольшого крюка, конечно, дадим, зато она вам такой букет замастырит — любо-дорого.

— Ладно, уболтал, черт языкастый, закладывай своего крюка. А вообще — опоздал ты, парень, родиться. Тебе бы при НЭПе жить. Потому как коммерческая жилка налицо. Да и на лице тоже.

— Чего у меня на лице?

— Я говорю, рожа у тебя больно хитрованская…

* * *

Давненько у Евгения Константиновича не было такой скверной ночи.

Его мучили кошмары — рваные, сюжетно размытые сны калейдоскопически сменяли друг друга, но главные персонажи в них неизменно оставались прежними. То были люди, которых Самарин, казалось бы, давно и прочно удалил, вымарал из памяти, к чертовой матери. И вот именно этой ночью все они, скопом, заявились, напоминая о себе и получая наслаждение от его мучений. А уж когда в последнем сновидении в служебный кабинет Самарина ввалился чекист Кудрявцев, с засученными рукавами и в заляпанном кровью мясницком фартуке, и заявил, что отложенный до времени смертный приговор будет приведен в исполнение немедленно, Евгений Константинович проснулся с криком и до самого утра более не сомкнул глаз.

Таким его и застала супруга Надежда — измученным, страдающим, в холодном поту и в луже мочи. Застала и предсказуемо получила в свой адрес порцию визгов и оскорблений — надо же было хоть на ком-то сорвать свою беспомощную злость. Молча выслушав хамскую тираду, Надежда привычными, отработанными движениями раздела и обмыла мужа, переодела его в чистую пижаму, пересадила в кресло, сменила постельное белье и, сообщив, что завтрак будет подан через двадцать минут, поспешила убраться из комнаты. С ее уходом Евгений Константинович весь как-то сник, обмяк, а после и вовсе разрыдался от жалости. Не к супруге — к себе.

Самарин никак не мог смириться с тем, насколько несправедливо обошлась с ним судьба. Два десятилетия назад он, человек переживший ужасы первой блокадной зимы, почти одномоментно потерявший дочку и жену, умудрился не просто начать новую мирную жизнь, но и состояться в ней, вымостив карьерную дорогу. С некоторых пор глядя на мир исключительно с высоты прожитых лет и своего служебного положения, Евгений Константинович и помыслить не мог, что капризы иногда оказываются жестоки настолько, что буквально в один миг выбрасывают тебя из прежней устоявшейся, размеренной жизни безо всякого права на возвращение.

Еще каких-то восемь месяцев назад Евгений Константинович занимал должность директора промкомбината, имел служебную «Победу», был авторитетен, уважаем и «вхож». Трехкомнатная квартира в центре, дача на берегу Чусовой, сын от второго брака — призер математических олимпиад и лауреат конкурсов юных скрипачей. Что еще нужно для того, чтобы достойно встретить заслуженную персональную пенсию? Но тут — инсульт, больница, полный паралич правой стороны, частичная утрата речи, кресло-каталка и утка для большой и малых нужд. Почему?! За что?!

Отныне жизнь для Евгения Константиновича потеряла всякий интерес. Да и какая это жизнь? Помнится, отец в молодости наставлял его, предупреждая, что судьба, как правило, недодает человеку. Самарин навсегда запомнил эти его слова, но теперь считал, что судьба ему не просто недодала — она его цинично ограбила.

В какой-то момент вволю нарыдавшемуся Евгению Константиновичу до кучи неприятно припомнился нынешний ночной кошмар. Было в этом сновидении нечто жуткое, мистическое, ибо ровно десять лет назад, день в день, Самарин во второй раз (и, хочется верить, он же последний) повстречался с Кудрявцевым. Тогда, 19 июля 1952 года, Владимир бесцеремонно, безо всякого предупреждения ввалился в его служебный кабинет в форме подполковника МГБ, закрыл дверь на ключ и снял трубку с телефонного аппарата — «чтоб не мешали разговору».

А разговор тогда случился долгий и исключительно неприятный. Самым ужасным было даже не то, что милейший молодой человек Володя, эпизодический персонаж из случайного предвоенного застолья, оказался чекистской шишкой. Более всего Евгения Константиновича поразила чрезвычайная, немыслимая осведомленность Кудрявцева обо всех нюансах и обстоятельствах эвакуации Самариных из блокадного Ленинграда. Такие подробности, кроме него самого, могли знать лишь несколько людей, которых Евгений Константинович прочно числил по разряду мертвых.

Итогом разговора сделалось вынужденное частичное признание Самарина. Зафиксированное им собственноручно в виде объяснительной, причем назначения сей бумаги Кудрявцев пояснять не стал. Просто молча и внимательно прочел текст, аккуратно сложил листок, убрал его во внутренний карман кителя, а потом посмотрел на Евгения Константиновича ТАК, что у того поджилки затряслись. Это ведь сейчас на дворе относительно спокойные, мало не либеральные времена. А тогда, при живом еще Сталине, человеку с такими погонами и полномочиями раздавить в ту пору ничтожного начальника ничтожнейшего стройтреста было не сложнее, чем высморкаться.

Так что позднее Самарин не раз мысленно благодарил Бога (или черта?) за то, что тот дал ему силы относительно быстро отойти от первоначального шока и на ходу сочинить убедительную, как ему казалось, версию приснопамятных событий февраля 1942-го. Такую, где вина самого Евгения Константиновича хотя и частично присутствовала, но по факту нивелировалась печальным стечением роковых обстоятельств.


19 июля 1952 года, Молотов (Пермь)

— Поначалу все было нормально, разве что холод жуткий. Нас ведь везли по Ладоге в открытых кузовах. Представляете, Владимир Николаевич, какая дикость?

— А вам, Евгений Константинович, желалось на персональном авто?

— Просто мне казалось, что для подобных перевозок вполне можно было приспособить, например, автобусы.

— Ну да, ну да. Вы, товарищ бывший старший кладовщик, помнится, всегда любили жить с комфортом.

— Я вас не понимаю. А при чем здесь бывший старший?

— Ну хотя бы при том, что, не случись война, мы бы вас, товарищ Самарин, посадили прочно и надолго. Ладно, то, как говорится, дела давно минувших дней. Рассказывайте дальше.

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь
Навигация