Книга Операция «Купюра», страница 27. Автор книги Инна Тронина

Разделитель для чтения книг в онлайн библиотеке

Онлайн книга «Операция «Купюра»»

Cтраница 27

Они с Дашкой, помнится, часами разбирали музыкальные произведения. Обсасывали каждую деталь. Форте-пьяно, крещендо-диминуэндо, диез-бекар… Счастливые люди, думал Всеволод, почёсывая мизинцем бровь. Конечно, у Дарьи это от мамы Лары, а у Сашки, видимо, от отца. Грачёв Льва Бернардовича видел пару раз, правда, уже давно, в свои университетские годы. И, честно говоря, никак не мог понять, что их свело с Кирой Ивановной, музыкальные вкусы которой не поднимались выше уровня хора имени Пятницкого. Наверное, Льву Бернардовичу хотелось жить в Ленинграде – это ясно. И, в его случае, переезд спас ему жизнь, потому что всю остальную семью в Минске уничтожили фашисты.

– Ты только спокойнее, Дарьюшка! – продолжать напутствовать сестру Сашка, прогуливаясь с ней вдоль сцены. Несмотря на то, что оба были очень худыми, паркетный пол громко скрипел под их ногами. – Ты забудь, что здесь много народу. Играй так, будто ты одна. Для себя, понимаешь? Это мне много раз помогало…

В зале пахло, как всегда в таких местах, туалетом, пылью, духами и апельсинами. Всеволод с каждой минутой скучнел, раздражался и не понимал, что его привело сюда. Скорее всего, он хотел сделать приятное маме Ларе, заменить отца, который, наверное, присутствовал бы здесь сегодня.

Но сейчас ему отчаянно захотелось сбежать отсюда, скатиться по лестнице, схватить в гардеробе свою дублёнку и укатить на Литейный. Хоть бы Дашка скорее отыграла, а там можно договориться с Минцем, чтобы он их с мамой Ларой отвёз на такси домой. А уж он-то тем временем займётся делом, которые уже занимало все мысли и чувства…

Мечта Грачёва сбылась, и Дарья первой под аплодисменты вышла на сцену. Там, наверху и в отдалении, она показалась брату очень взрослой и какой-то чужой. Тем временем запыхавшаяся мама Лара пробралась к ним, силе на свободное место и замерла. Она была в очень красивом, чёрном бархатном платье, с жемчужным ожерельем на груди, В ушах у неё белели такие же клипсы, на пальце светилось кольцо, тоже с большой жемчужиной.

Зазвучала первая баллада Шопена, миллион раз исполнявшаяся на Кировском за стеной. Вокруг стало так тихо, что, казалось, слышался шорох падающего снега. В зале ярко горели люстры, и почему-то было очень празднично, торжественно. Нет, похоже, Дашка пианистка неплохая – во всяком случае, собравшимся нравится. Вон и Сашка улыбается, почти в нирвану выпал, да и мама Лара почти плачет. И не только она – какие-то старушки в шёлковых платьях и в длинных шалях, вроде бы, даже с лорнетами, прослезились и полезли за платочками. Скорее всего, несмотря на запрет, Дашка всё-таки мысленно посвятила свой номер отцу, и потому была неотразима.

Потом были бурные аплодисменты, цветы, восторженные восклицания собравшихся. Минц подошёл к краю сцены, и когда Дарья присела, чтобы взять букет, поцеловал ей руку. К сестре со всех сторон тянулись цветы, каллы и гвоздики, а мама Лара только промокала глаза и горячо благодарила слушателей.

Всеволод подошёл к краю сцены, и Дарья от полноты чувств спрыгнула прямо в его объятия. Он закружил виновницу торжества и даже подкинул её на руках, чмокнул в щёку.

– Браво! Молодец! Даже не ожидал…

Сестра вдруг вырвалась от него, покраснела, стрелой бросилась за кулисы, словно в его братском поцелуе было что-то порочное. Всеволод ободряюще улыбнулся маме Ларе, а потом крепко взял Минца под локоть.

– Ты оставайся тут с ними, а я побежал. Сердцем чую, что есть новости, и глупо терять время. Как и собирался, сейчас еду на Литейный, а ты позаботься о моих женщинах. Вызови сюда такси, а потом с шиком доставь их к подъезду. Маме Ларе всё объясни, скажи, что мне позарез уехать нужно. Думаю, она поймёт.

– Ладно. Удачи тебе! – Сашка ещё не пришёл в себя после волнений и триумфа. – Эх, мне бы такую сестрёнку! Я бы пылинки с неё сдувал…

– А то у тебя плохая! – опять рассердился Грачёв. – Только что из рожка тебя не кормит. Уж чья бы корова мычала!..

И Грачёв, пожав Минцу руку, вышел из зала, невероятно счастливый и добрый. Каждому свое, и пусть Сашка с мамой Ларой здесь балдеют. А ему нужно другим заниматься, куда более важным и нужным. Вот ведь чудо – какие разные люди на свете живут, общаются между собой, даже дружат. Но, как ни крути, его, Всеволода, сейчас будто из тюрьмы выпустили. И воздух свободы на Театральной площади вместе с ветром и снегом закружил его, потащил к машине, остудил и успокоил. Отбыв повинность, он мог теперь ехать, куда хотел – такое чувство всегда было в детстве, после уроков, особенно когда он получал хорошие отметки…

Глава 3

Грачёв наслаждался одиночеством в салоне своих «Жигулей» и думал, что в Консерватории предостаточно поганой публики. Гонора у всех выше крыши, а сами ведь ничего собой не представляют. Просто крутятся в известном, прославленном заведении и считают себя вправе говорить глупости и пошлости.

Например, та же Милка Вишневская – тоже, знаток! Подошла к Дарье ещё до начала концерта и начала обсуждать преподавателей, даже композиторов.

– И как могла Легостаева выпустить Таньку с Петей?!

А Петя, на минуточку – это Чайковский! Дурной тон, видите ли, произведения гения исполнять в Консерватории. Сами они тут все за золочёные ложки оказались. У чьих родителей толще карман, тем и зелёная улица.

Дашка, умница, отбрила:

– Разве ты лучше Петра Ильича написать можешь? А нет, так и не критикуй! Нос не дорос…

Да уж, кто за ложечки поступает, а кто – ещё хлеще! Сашка Минц рассказывал, что ему профессор-педик предлагал сожительство. Тогда, мол, мальчик гарантированно получит диплом за училище. Называется, храм искусства…

Пока ходили с Ларисой и Дарьей в фойе, сестра потихонечку комментировала: «Вон тот – гомик, а эти – лесбиянки. Вон, видишь, под руки ведут эпилептика! А вон там, у дверей на лестницу, стоит шизофреник…» Вот так, дорогие граждане, и эти люди несут нам свет искусства! На их фоне Федя Гаврилов, царствие ему небесное, выглядит самым непорочным. А ведь многие люди думают, что в театре и в оркестре идеальные люди играют – что-то вроде ангелов. И благоговеют перед ними, не зная, как это на самом деле мразь.

Но когда Грачёв подъехал к «Большому Дому», раздражение улеглось. Снегопад утих, на тротуарах выросли высокие сугробы, тут же сделавшиеся серо-коричневыми. И от этого Литейный проспект выглядел сейчас очень неряшливо, потому что убирать его, особенно в субботу, никто не спешил.

В отделе Горбовского Всеволод застал только брата, который развалился в вертящемся кресле, а ноги устроил на соседнем стуле. В чёрном джемпере без ворота, серых «варёнках» и утеплённых импортных кроссовках, он выглядел совсем по-домашнему, и спокойно попивал из стакана крепкий чай. Приёмник на стене, как и всё время в последние дни, тараторил про обмен крупных купюр.

Приглядевшись с порога, Всеволод заметил, что брат изучает какие-то документы. Некоторые из них были, как и положено, отпечатаны на машинке, а другие представляли собой рукописные листочки разнообразных размеров. Похоже, Ружецкий даже не заметил, что уже не один в кабинете – он пытался вникнуть в смысл написанного на двойном тетрадном листе.

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь
Навигация