Книга Происшествие исключительной важности, или Из Бобруйска с приветом, страница 4. Автор книги Борис Шапиро-Тулин

Разделитель для чтения книг в онлайн библиотеке

Онлайн книга «Происшествие исключительной важности, или Из Бобруйска с приветом»

Cтраница 4

Может быть, оттого, что Моня в свои неполные восемнадцать остался на белом свете совершенно один, да еще с никому не нужным грузом подозрительных знаний, в нем постепенно стало развиваться чувство отчужденности от всего того, что происходило вокруг. Ему никак не удавалось приспособиться к миру, где правили бал не постулаты седобородых мудрецов, а написанные казенным языком партийные директивы, провозглашавшие железную необходимость напрячь последние силы и отдать их на строительство чего-то такого, о чем сами авторы директив если и догадывались, то, похоже, весьма смутно. Все это напоминало Моне библейский рассказ о Вавилонской башне, которую честолюбивые потомки Адама решили построить, чтобы добраться до Божественных Чертогов, устроить там бедлам и нагадить на каждом углу так, чтобы обитатели этих чертогов сбежали прочь, и желательно навсегда. Чем вся эта затея обернулась для человечества, было известно. Чем закончится все то, что творилось вокруг, сомнений у Мони тоже практически не вызывало.

Ощущение неотвратимой катастрофы было порой таким пронзительным, что, случалось, он не мог сдержать слезы, когда думал о полной беззащитности перед ней всех тех, кто жил на огромном пространстве страны, украшенном лозунгами о неотвратимом наступлении того, что, исходя из речей новоявленных пророков, называлось прекрасным будущим. Возможно, его чувства были сродни тем, что довелось испытать праведнику Ною, когда он смотрел на своих беззаботных соплеменников и понимал, что все они обречены на мучительную смерть в мутных водах Потопа. Правда, в отличие от деятельного праведника, который день и ночь трудился над возведением ковчега, Моня Карась не предпринимал ровным счетом ничего, а потому на случай ожидаемого катаклизма у него не существовало плана, предполагавшего хоть какой-нибудь вариант спасения. Единственное, что он мог сделать сам для себя, – это изо всех сил избегать сердечной привязанности к другим людям, неважно – мужчинам или женщинам. Он был убежден, что дружба или, упаси Боже, любовь – столь же хрупки, как и мир, в котором они периодически возникают, а потому эти чувства уже заранее обречены на катастрофу, хоть и небольшую по масштабу, но вполне разрушительную по своим последствиям.

Подобные мысли в конечном счете укрепили его в желании жить по возможности уединенно и проводить время не между своими согражданами, а между всякого рода механическими приспособлениями, в которых он стал разбираться так же виртуозно, как в странных буквах никому не нужного языка.

2

Практичные бобруйчане, выведав, что происходит за стенами его дома, сразу сообразили, как все это обернуть в свою пользу, и без зазрения совести стали стучаться в его двери с просьбами вернуть к жизни остановившиеся ходики, прохудившиеся самовары или отслужившие свой век швейные машинки. А когда он сумел воскресить из небытия заглохший двигатель автомобиля марки «Руссо-Балт» 1912 года выпуска, невесть откуда оказавшегося в Бобруйске, некоторые горожане стали обращаться к Моне исключительно на «вы», подчеркивая тем самым уважение к его мастерству, которое было продемонстрировано чуть ли не на государственном уровне. Дело в том, что экзотического вида автомобиль был закреплен за председателем горисполкома, что впоследствии благоприятнейшим образом отразилось на судьбе самого Мони. Обрадованный председатель, вернув себе утраченную возможность с шумом и треском перевозить по улицам Бобруйска свое номенклатурное тело, в благодарность за содеянное как бы «забыл», что Моня Карась считается сыном врага народа, и помог ему обрести наконец постоянную работу. По его записке Моню зачислили в штат местной маслобойни и приставили механиком к шнековому прессу, превращавшему очищенные семечки в знаменитое на весь город подсолнечное масло.

На работу Моня ходил в отцовском лапсердаке с засаленными до зеркального блеска лацканами и в неизменном пенсне, которое чудом удерживалось на его худом носу, уныло спускавшемся к верхней губе. Маслобойня Моне понравилась. В промежутках, свободных от ремонта капризного шнека, можно было, скрывшись за пыльными мешками, листать старинную книгу, постоянно лежащую в его холщовой сумке. В этой книге, несмотря на строгий запрет отца, он пытался отыскать фразы, в которых мудрецы зашифровали семьдесят два имени Всевышнего. Он помнил, как однажды его отец вел разговор об этом с каким-то таинственным гостем, и, хотя Моню отправили за дверь, он сумел подслушать их рассуждения о том, что если в тексте книги отыскать все имена Всевышнего, а затем произнести каждое имя вслух, то можно оказаться за пределами этого мира и получить ответы на самые сложные вопросы.

3

Незадолго до войны, когда его призвали на службу в Красную армию, лапсердак был передан на хранение тете Басе, жившей по соседству и приходившейся ему дальней родственницей по материнской линии. Книгу он положил в небольшой сундук и закопал посреди сарая, стоявшего во дворе, а вот пенсне и любовь к библейским историям он забрал с собой, что не помешало Моне выучиться на артиллериста, точнее, наводчика 76-миллиметровой зенитной пушки.

Первый бой в составе отступавших частей он принял недалеко от родного города на трассе Минск – Бобруйск. Стрелял он, правда, не по самолетам, а, выполняя приказ командования, бил прямой наводкой по фашистским танкам. Один за другим они выползали на мощенное булыжником шоссе прямо перед поставленной посреди дороги зенитной пушкой. К удивлению Мони, их расчет сумел подбить четыре вражеские машины и уже готовился уничтожить пятую, когда рядом с ним разорвался снаряд, и Моня отправился на беседу со Всевышним.

Вначале он долго летел в каком-то черном тоннеле, потом увидел проблески света, который по мере приближения становился все ярче и ярче, потом услышал чье-то ласкающее слух пение и уже приготовился вручить свою душу посланникам Господа, но неожиданно все оборвалось, и Моня снова погрузился в беспросветную темноту. В этой темноте были несколько ярких вспышек, в которых Моня видел самого себя, но не за прицелом зенитной пушки, а за обшарпанным столом, где он торопливо записывал нечто очень важное. Потом вспышки прекратились, и, когда Моня открыл глаза, выяснилось, что он лежит на чердаке какого-то дома и незнакомая женщина прикладывает к его раскалывающейся от боли голове свернутое в жгут мокрое полотенце. У этой женщины, которая велела называть себя Ядвигой Францевной, он скрывался почти целый год, пока два ее сына (это они подобрали бесчувственного Моню в кювете рядом с изуродованной пушкой) не переправили его в партизанский отряд, где всем хозяйством, включая кухню, санчасть и ежедневные проклятия гитлеровским недоноскам, заправляла тетя Бася, сумевшая чудом выскользнуть из бобруйского гетто.

Про отцовский лапсердак Моня спросить ее так и не решился, а вот пенсне, которое он носил в нагрудном кармане гимнастерки, вопреки всем пережитым катаклизмам уцелело, и только небольшая трещина прошла по краю левого стекла. Когда, прибыв в партизанский отряд, Моня наконец водрузил пенсне на свой тощий нос, мир снова обрел для него утраченную было ясность. В отряде Моню ценили, во-первых, за то, что он умел привести в порядок любое попавшее к партизанам оружие, а во-вторых, за то, что ему покровительствовала сама тетя Бася. Правда, этого покровительства он едва не лишился почти уже в самом конце их военной одиссеи, а именно – весной 1944 года. И этому были более чем веские причины.

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь
Навигация