Книга Прошлой осенью в аду, страница 4. Автор книги Светлана Гончаренко

Разделитель для чтения книг в онлайн библиотеке

Онлайн книга «Прошлой осенью в аду»

Cтраница 4

— Плохо! Плохо! Не умеете вы работать с родителями, Юлия Вадимовна! Вы уже вызвали отца Гультяева?

Обычно я лепечу в ответ что-то маловразумительное, а сама не могу оторвать глаз от бюста Валентины Ивановны. Он лежит неподвижно передо мной на столе и занимает ровно его половину. Я уверена, что хозяйка не в состоянии обхватить его своими короткими руками. Я также уверена (хотя знаю, это глупость!), что и директором школы Валентину Ивановну назначили исключительно из-за размеров бюста; в завучи вышли бюсты несколько поскромнее, но тоже выдающиеся, а мы, мелкие сошки…

— Юлия Вадимовна! Вы меня слушаете? — доносится из-за бюста, я механически киваю и обещаю вызвать отца Гультяева сегодня же. А отец сегодня же Гультяева выпорет! Это тревожит мою совесть. Не то чтобы мне Гультяева было жалко — я бы сама охотно его выпорола. Но это совершенно бесполезная процедура. Останутся те же шесть ошибок в слове из четырех букв, хотя Гультяев порот уже раз триста за время обучения в школе. Папа Гультяева, такой же сдобный, как и сын, и наверняка столь же безграмотный, не имеет морального права пороть кого бы то ни было. Я в этом убеждена. Но я все зову и зову его, он все порет и порет, а мне это совершенно не нужно!

Среди таких благородных рассуждений меня вдруг настигло воспоминание о вчерашнем маньяке. Я села на кровати, как ужаленная, и уставилась в потемки. Потом я догадалась включить лампу. Брошенная на столике сумка и прямоугольник визитной карточки Фартукова живо напомнили мне вчерашние мои страхи и глупости. Сегодня уже не было так страшно. Может, Фартуков изобличил маньяка? Они ведь остались в одном троллейбусе. Капитан разрешил мне звонить днем и ночью — вот возьму сейчас и позвоню, сообщу, что все у меня в порядке. И поинтересуюсь, повезло ли ему во вчерашней охоте.

Я протянула руку к визитной карточке, поднесла ее к глазам и оцепенела. В моих руках был клочок тоненькой бумаги в голубую школьную клеточку. По размеру он был точь-в-точь как вчерашняя фартуковская карточка и издали мог бы вполне сойти за нее, но это была всего лишь бумажка в клеточку! На ней виднелись какие-то небрежные подсчеты столбиком, сделанные простым карандашом. И ничего больше! Я бросилась к столику, обшарила его, но никаких других бумаг там не нашла. Я дважды перерыла содержимое сумки и в конце концов вытряхнула все на одеяло. Тут много обнаружилось разной дряни, но карточки не было. И на полу не было! А я ее так отчетливо помнила — и обмятые уголки, и стройные и несомненные ряды букв, и даже некоторые цифры телефонов — какие-то ехидно изогнувшиеся две тройки. Я помнила ощущение плотного картона в руке, когда бежала по улице. Я не могла нести эту дурацкую бумажку и думать, что несу визитную карточку. Бумажку я бы в кулаке сразу смяла в комок, ведь она такая тоненькая и хилая! И если настоящая карточка потерялась, то бумажка-то откуда? Я первый раз ее вижу. Это точно! И почерк в столбиках не мой! Откуда она взялась? Ведь лежала на моем столике и явно подделывалась под карточку Фартукова!

Дыхание у меня перехватило, и волосы на голове шевельнулись, как от озноба. Боже мой! Неужели, пока я спала, кто-то проник в мою квартиру и подменил карточки? Но кто? Маньяк? Нет, я еще жива и к тому же одета в пижаму. Сам Фартуков?

Я вскочила с кровати и босиком поскакала в прихожую. Тумбочка с телефоном надежно перекрывала путь вторжению извне. Форточка на кухне? Я забыла ее закрыть? Я пошлепала на кухню. Так и есть, форточка открыта. Но подоконник у меня густо уставлен горшочками с кактусами, а под форточкой и вовсе произрастает толстущий алоэ. Крупному брюнету в кожаном пальто никак тут не пролезть, не повредив растений. Опять же третий этаж…

Мои мозги наотрез отказались что-либо понимать, а в левом виске больно и методично запрыгал противный мигреневый зайчик. Часы между тем показывали четверть восьмого. Если я продолжу заниматься ерундой, то точно опоздаю на работу. Я выпила таблетку пенталгина (на нее ушло два стакана воды, до того она не желала протискиваться в мой перепуганный организм и избавлять его от боли) и кое-как оделась. Последние запасы времени и сил я потратила на борьбу с телефонной тумбочкой в прихожей. Вчера я с удесятиренной мощью буйно-помешанной в два счета придвинула ее к двери, но наутро она сделалась неодолимой. Какое-то время я даже боялась, что не смогу выбраться из собственной квартиры. Наконец, проклятая тумба сдалась и отступила на место, оставив на полу глубокие царапины, а на моем бедре синяк. Измученная, озадаченная, голодная, брела я на остановку. Бежать сегодня я бы не смогла, хотя повсюду мелькали — или мне казалось? откуда бы им взяться? — белые плащи.

Весь этот день прошел, как во сне. Я и сама была не такой, как обычно. Правда, я довольно легко вынесла пытку директорским бюстом и папу Гультяева вызвала без всякого трепета. Зато Гультяев-сын казался мне сверхъестественным существом, специально посланным мучить меня. Он четыре раза начинал наизусть читать Пушкина, и четыре раза после первых же слов:

Последняя туча рассеянной бури


у него бессильно обвисали губы, а глаза тупо устремлялись в очарованную даль. Четыре раза! Вместо «бури» он мямлил «буи» и замолкал! А вот Кристиночка Вихорцева, наоборот, показалась мне беременной. Нет, она не мямлила, она как раз блестела глазами и широко улыбалась расплывшимися, изжеванными в поцелуях губами. Я знала, что каждую ночь она бесится на дискотеке и уже сделала два аборта — один под Новый год, а другой летом. Это миловидное, с шестого класса перекрашенное в блондинку и затасканное пятнадцатилетнее существо вызывало во мне неодолимую брезгливость, особенно потому, что накануне каждого аборта в школу прибегала ее такая же блондинистая мама и устраивала мне скандал. Это я не уберегла ребенка и не научила безопасному сексу! Я, равнодушная ханжа! Белая скирда маминых волос и мамины крохотные юбочки вопили о ее собственных абортах (двадцати шести, как уточнила некогда сама Кристина во время душеспасительной беседы в присутствии Валентины Ивановны и ее бюста, разложенного на столе). И все-таки во всех Кристининых оплошностях виновата оказывалась я, училка.

В тот же день белокурое дитя порока выглядела подозрительно хорошеньким и одутловатым.

Я кое-как дотянула пять уроков (слава Богу, их было только пять!) и собралась домой. Мне хотелось обдумать, что же со мной происходит, отчего это так разгулялись у меня нервы, и не моя ли чрезмерная — я знала за собой этот грех! — фантазия шалит? Твердой походкой, с двумя пачками тетрадей в сумке я направлялась к выходу, когда прямо передо мной распахнулась дверь кабинета физики. Оттуда высунулся Евгений Федорович Чепырин с лицом, перекошенным душевной мукой.

— Юлия Вадимовна, Юленька! — простонал он. — А я вас караулу. Подарите мне минут пятнадцать вашего драгоценного времени. Пятнадцать минут, не больше!

Это значило, что он три с половиной часа будет рассказывать мне, как от него снова ушла жена.

Сейчас я в сомнении: надо ли приплетать сюда еще и Чепырина? Все-таки не в нем дело. Однако в этой истории он постоянно путался под ногами и сыграл определенную роль. Поэтому стоит сказать, кто он такой. Евгений Федорович — наш физик-почасовик (основная физичка Зензина работает на второй смене). Говорят, он дивный специалист. Я не разбираюсь в физике, но так говорят, причем не только у нас, но еще в двух лицеях и в Трубопрокатной академии, где он тоже блестяще читает физику. Еще Чепырин много репетиторствует, тоже блестяще. Все это он делает с утра до позднейшего вечера, когда удаляется последний репетируемый обалдуй, — и все во имя благосостояния обожаемой жены Аллы. Вот про Аллу я знаю все. Как-то нелегкая занесла меня в химкабинет, где старая химичка Ада Ильинична и Чепырин попивали спирт, и Чепырин рассказывал, как от него в тот раз ушла жена. Я тоже прослушала эту исповедь, и с тех пор Чепырин стал находить меня необычайно чутким и интересным собеседником и надежным другом. Он с мазохистским пылом обнажал передо мною свои душевные раны, нанесенные Аллой, и однажды даже рыдал до соплей в моем присутствии. Вкратце история этой великой любви такова. Однажды молодой талантливый преподаватель, принимая экзамен по физике в Трубопрокатной академии, повстречал некую первокурсницу. До этого он в глаза ее не видал, потому что она почему-то не посещала его блистательных лекций. Экзаменующаяся (не кто иная, как Алла) оказалась чудо как красива, зато глупа, как доска, и ничего не знала из физики. Не знала, кажется, даже того, что земля круглая и вертится. Удивленный Чепырин не посмел поставить Алле положительную оценку за красоту, потому что кругом сидели другие трубопрокатные студенты и грубо прыскали, слушая ее ответы. Алла потупилась и картавым полушепотом четырехлетней шалуньи обещала подучить. Назавтра она сообщила, что готова и вечером придет к нему домой экзаменоваться. Чепырин очень удивился такой быстроте познания.

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь
Навигация