Книга Тени старой квартиры, страница 66. Автор книги Дарья Дезомбре

Разделитель для чтения книг в онлайн библиотеке

Онлайн книга «Тени старой квартиры»

Cтраница 66

Маша сидела с черным, как туча, лицом:

– Это моя вина! Они шли по отдельности. Одного я вычислила, а второй остался сторожить выход…

– Есть один двор, – прервала ее Ксюша. – Только он на Фонтанке.

Маша вскинула на нее глаза, кивнула.

– Мы едем на Фонтанку, – приказала она водителю. Тот поглядел на них через зеркальце, покачал головой:

– Хозяин – барин.

– Ты уверена? Я имею в виду, в своем дворе? – сказала Маша негромко, наклонившись к Ксюше. Та пожала плечами.

– Много домов уже приватизировали. Поставили ворота, кодовые замки. Думаешь, можешь по привычке срезать путь к метро, ан нет… – Ксения сняла перчатки в жарко натопленном салоне, нервно заправила под платок выбившуюся прядь. – Но остались еще места на Петроградке, на Ваське. Они, может, не такие парадные, как твои дворы Капеллы или Толстовский дом, но…

– Но толку от них будет явно больше, – усмехнулась Маша, все еще переживая провал операции.

– Будем надеяться, – Ксюша пожала плечами. – Знаешь, для питерца проходные дворы – это свобода. Возможность пробраться к нужному месту по тайным городским лабиринтам, показать городу, что ты свой.

– Помнишь, в пятидесятые еще были дворники – охраняли дворы, закрывали на ночь? – улыбнулась в ответ Маша. «Помнишь» – как будто они могли это помнить! Но им обеим искренне казалось, что они – помнили. Ксения вздохнула. Кажется, уже сто лет назад еще живая, ах, такая живая Тамара Зазовна рассказывала им за чаем про важных дворников с бляхами, смазными сапогами и бородищей-лопатой:

– Заперали дворы и парадные ровно в час ночи, после осмотра лестницы и двора на предмет нарушений. И никаких тебе похабных граффити.

Ксения кивнула:

– Бабушка говорила, Питер поначалу застраивался по периметру улиц. А за фасадами доходных домов чего только не было – и огороды, и сараи, и конюшни с ледниками. А потом стали уплотнять и квартальное нутро.

– Оставляя жителям дворы-колодцы и норы-переходы. – Маша смотрела в окно вперед: свернув под носом у Клодтова коня направо, они двинулись вдоль реки.

– Да, – Ксения кивнула на розово-кремовый фасад дворца Белосельских-Белозерских, – это парадный вариант города. Для приезжих. А там, во дворах, ты будто вторгаешься в его личную жизнь. Там интим, не предназначенный для чужаков.

– Дети пинают мяч, старики режутся в домино, белье на веревках, бабушки судачат о соседях? – грустно покачала головой Маша. – Этого уже нет, оно умерло, Ксюша, ты говоришь о другом измерении.

Ксюша вздохнула:

– Может быть. – И добавила, уже таксисту: – Остановите, пожалуйста, вот тут.

Маша протянула водителю заранее подготовленную купюру. Они выскочили из машины прямо на проезжей части, чуть не попав под колеса мини-автобуса.

– Сюда! – показала Ксюша на черный угрожающий проем арки двухэтажного особняка.

Нырнули внутрь. Бегом, бегом – не останавливаться, нет времени оглядываться назад! У Ксюши почти сразу предательски закололо в боку. Перед глазами раскачивался вздыбленный серыми растрескавшимися пузырями асфальт. Тут, справа, мусорные баки. Там – шахта лифта-«градусника» стеклянным червем ползет к последним этажам дома-колодца. Промельк неба над головой – такого далекого и такого серого. За углом – обвалившийся кусок стены с кирпичной изнанкой, превратившийся в липкую жижу от непрерывных дождей картон каких-то коробок.

Но они бегут дальше, дальше. Вот уже следующая арка: наскоро побеленные стены, сверху лианами висят оборванные провода. За спиной уже слышен гулкий топот – преследователей снова стало двое, эхо несется ввысь по каменному колодцу, резонирует от старых стен, будто кто-то враждебный следит за ними из черных глазниц окон – не уйдешь. «Они, наверное, тоже нас слышат!» – в панике подумала Ксюша, и Маша, будто почувствовав, быстро сжала ей ладонь: ничего не поделаешь, вперед!

Выскочив во второй двор, Ксюша затравленно огляделась и вздрогнула, узнавая на стене между двумя коленчатыми жестяными трубами страшную бородатую морду-граффити. Да, это тут. Теперь надо повернуть… Она запнулась на асфальтовом вздутии и упала бы, не поддержи ее Маша.

И снова проход – господи, этот лабиринт бесконечен, как страшный сон! Кротовая нора в толще здания, совсем низкий, черный, будто закопченный потолок. Лаз, пахнущий мочой и кошками. За ним – кованые ворота. Ксюша рванула их на себя, больно поранив ладонь о струпья ржавчины. Ворота со скрипом распахнулись.

– Сейчас, – прошептала Ксюша, – налево.

С недовольным шумом, вздымая за собой душную волну помойной вони, взлетело облако голубей. Они пробежали еще несколько шагов и встали, уткнувшись взглядом в кодовый замок на железной калитке, за которой шумела оживленная улица. Ксюша неверяще схватилась за прутья – на этот раз покрытые свежей краской, – дернула с силой отчаяния. Маша, тяжело дыша, всматривалась в цифры кода, пытаясь понять, какие из кнопок нажимались чаще. Но замок был совсем новый, блестящий ровным серебристым металлом. Чужой.

Выдохнув, Маша схватила Ксюшу за руку и бросилась в сторону ближайшей парадной, из которой, прихрамывая, выходила согнутая почти под прямым углом, обмотанная дырявыми серыми платками старуха.

– Гули-гули-гули! – заскрипела она, вынимая из полиэтиленового мешка четвертинку плесневелого хлеба.

За их спиной раздался шелест крыл и гром шагов. И за секунду до того, как захлопнулась за бабкой дверь парадной и те двое забежали в тупиковый двор, Ксюша и Маша проскользнули в теплое смрадное нутро подъезда.

Коля. 1960 г.
Льдины движутся гурьбой
В страхе и в тревоге,
Будто стадо на убой
Гонят по дороге.
Синий лед, зеленый лед,
Серый, желтоватый,
К верной гибели идет,
Нет ему возврата!
С. Маршак «Ледоход».

Мама выгнала меня на улицу: шлея ей под хвост попала – полы натирать в комнате. Это в апреле-то месяце! Лешка, вздохнув, взялся за мастику, и скоро даже в коридоре стало пахнуть так, что «хоть святых выноси», как сказала тетя Галя. Я попытался высвистать Лерку, но Лерка гулять отказался – дождь, мол. Ха! Когда это дождь нам гулять мешал? – думал я, обиженно пиная скрипучую качель. Просто он опять, как Кощей, марки свои перебирает. «Точи-и-и-льщик! – донеслось из соседнего двора. – Точить ножи-ноооожницы! Ножи-нооожницы точить!» «Нашего» точильщика – жилистого дядьку Степана – мы любили: больно ловко качает педаль на своей деревянной станине, а как летят яркие искры из-под ножей – что твой праздничный салют! Хочется поймать такую искру в ладонь и принести к себе домой, как светляка. А тот, бывало, еще и напевает: «Ветерком пальто подбито, а в кармане ни гроша, а на воле поневоле затанцуешь антраша!» Ксения Лазаревна мне однажды даже показала, что это за антраша: такой смешной прыжок, дрыганье ножками, мы с мальчишками тогда прыгали весь вечер – животики надорвали. Но сейчас, под дождем, не хотелось никуда бежать: ни смотреть на дядю Степана, ни в лапту играть, ни в «колдуны», ни в казаки-разбойники. Даже подкладывать гвозди на трамвайные рельсы, чтобы делать из них ножички, и то не хотелось. А хотелось забраться с Венькой и Витькой под крышу дровяного сарая, где пахнет влажным деревом и стружкой, и чтобы они хвастались, показывая, как бились на кулаках в бомбоубежище 309-й школы: до первой крови. Или – еще лучше: травить друг другу по очереди страшные истории, в которые и не веришь, а все равно сердце сладко обмирает от ужаса. «А еще, слыхали, взаправду было: пацана нашли в пионерлагере в Сиверской. Все встают, а он лежит, синий, и не дышит. А один мальчик говорит – это «Красная рука» прилетела. Ну, никто, конечно, пацану сперва не верит…» Или: «А у них в квартире был дистрофик – сквозь щель пролезть мог, такой тощий. Форточку откроешь – с горшка сдувает. Вот однажды просыпается мальчик – а дистрофик у него прямо на груди сидит…» И я уже начинаю придумывать свою историю – про отравленный пирожок, – как дверь подъезда открывается, и из него выходит старушка Ксения Лазаревна, а за ней – профессор Кудрин. У этого Кудрина, Лерка болтал, целых две комнаты на третьем! В руке у профессора трость, а на голове – шляпа. Мама говорит про профессора: «из бывших». И из каких таких бывших, думаю? Я спрыгиваю со спрятанных под крышу дровяного сарая козел и иду к ним, нащупывая битку в кармане и легонечко насвистывая. И слышу, как профессор говорит Ксении Лазаревне: «Ком си, ком са, ма шер. Па маль». У них такое бывает, не раз с ребятами слышали, когда никого из взрослых рядом нет, лопочут не по-нашему. Витька говорит: буржуи недобитые! А мне так очень нравится. Тут профессор приподнимает шляпу, Ксения Лазаревна склоняет голову, похожая одновременно и на высохшую птичку, и на царствующую особу. И я впервые думаю, что она – единственная, кого никто не зовет ни Лазаревна, ни тетя, ни, тем более, баба Ксения. А только по имени-отчеству.

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь
Навигация