Книга Обитатели потешного кладбища, страница 81. Автор книги Андрей Иванов

Разделитель для чтения книг в онлайн библиотеке

Онлайн книга «Обитатели потешного кладбища»

Cтраница 81

Вот некоторые выдержки из «Манифеста советских невозвращенцев Франции»:

Кто-то полагает, будто советские граждане не хотят возвращаться в СССР потому, что они соблазнились материальными ценностями и лучшими условиями жизни, которые нашли на Западе, – нет, не имея документов, не зная языка, без средств к существованию, находясь под угрозой поимки и выдачи советским властям, мы не имеем возможности насладиться ни замечательными условиями западной жизни, ни материальными ценностями. /…/ Советские невозвращенцы, доводим до вашего сведения, влачат ужасное, затравленное существование, которое можно с легкостью сравнить с обитанием пещерного человека. Но тем не менее мы не желаем сдаваться, не желаем попасть в моральное и физическое рабство у себя на Родине. /…/ Мы любим Россию. Мы тоскуем по ней. /…/ Освободившись из немецкой неволи, мы не хотим терпеть унижение и репрессии на родине. /…/ Мы объединились в борьбе за право на свободную жизнь, за право выбора. Мы имеем право заявить о том, что не хотим возвращаться. Мы верим в свободное будущее нашего народа. Каждый невозвращенец, которому вы протянете руку, – борец за наше дело. /…/

Манифест заканчивался воззванием: «Да здравствует свободная Россия! Да здравствует народ Великой России!»

* * *

Александр несколько дней работал в башне, стучал, пилил, ходил вверх и вниз; обрушил в библиотеке книги, снова стучал и что-то сжигал в печи – дым валил черный. «Как в те дни, когда в Париже архивы жгли», – подумал Боголепов. Дождавшись, когда неугомонный жилец появился на лестнице, он спросил:

– К зиме, вижу, готовитесь?

– Да, – коротко ответил Крушевский и пошел внутрь греметь дальше.

Старику показалось, что тот слишком озабочен чем-то, даже как будто напуган. Он вошел следом в кухню. Крушевский торопливо запихивал в печь бумаги.

– Зачем же столько бумаги жжете? Дождались бы холодов…

– В холода дрова жечь буду. От бумаги пыль и место занимает. Нечего.

– После сожжем. Давайте, что ли, пивка домашнего выпьем?

– Нет, спасибо, – не щадя пальцев, продолжал запихивать бумагу в пылающую печь.

– Случилось чего?

– Что? – Крушевский замер. – О чем вы?

– Узнали что-то?

– Что узнал?

– Об отце вашем, – видя, что Крушевский бледнеет, Арсений Поликарпович растерялся. – Может, весточку получили?

– Н-нет… Н-ничего, – взял метелочку, пошел суетиться.

Старик вздохнул и ушел, весь день прикладывался к ковшику с пивом, посматривал за своим странным жильцом. Дым долго валил из его трубы, и молоток гулял вверх и вниз по Скворечне: то громко – со злостью, то глухо – со сжатыми зубами; до самого вечера Крушевский шуршал, скреб, мыл стекла, чистил крышу от старой листвы. Наконец, угомонился.

Курил, глядя на закат над рекой. Смеркалось.

Немного писал:

Я образую Свет и творю Тьму, делаю Мир, и произвожу Опустошения; Я, Господь, делаю все это. Исаия 45:7

А еще ниже: Скажет ли глина гончару: «что ты делаешь?»

Я – глиняный сосуд, внутри которого горит свеча. Сколь долго смогу носить в себе?

Темнеет быстро. В сумерках пение некоторых птиц кажется особенно пронзительным и взывающим. Птицы тоже молятся?

Свеча во мне горит неколебимо.

Отнес наверх одеяло, свечи, чайник, попил чаю. Зажег свечи, помолился, постелил пальто на пол, лег, накрылся одеялом. Облаков не было. Он смотрел на звезды и думал, что у него нет дома… и отца – теперь совершенно точно – нет… возвращаться некуда, вспоминать себя нет смысла. Есть это небо, эти звезды – самая надежная карта, самые преданные друзья. Они никуда не денутся, не подведут, всегда здесь, над головой. Зачем искать что-то еще? Обрести себя здесь и сейчас!

Он ощутил вокруг себя присутствие невероятной силы, той самой, что в каземате форта Баттис оторвала его от земли и бросила о стену, – теперь эта сила бережно несла его на ладони, звездами заглядывала ему в сердце.

V
1

Меня перевезли на rue de la Pompe. Шел проливной дождь, Серж ехал окружной дугой: по бульварам Маршалов, по недавно построенному мосту… а потом хлынуло так, что мы были, как в подводной лодке; я не мог ничего разглядеть снаружи, бултыхался на заднем сиденье; костыли, Continental, бумаги…

– Держитесь, держитесь, скоро будем на месте.

Всю дорогу он рассказывал, как съездил в Шамбери навестить какого-то их общего знакомого, которого приютила во время войны русская графиня NN, – один из тридцати пяти евреев, которых она у себя содержала до их отправки в Швейцарию, по каким-то причинам он остался у нее, сначала прятался от итальянских фашистов, потом от немцев, затем от НКВД. Со слов Сержа, этот несчастный всегда чего-нибудь боялся, далеко от виллы не уходил, завидев автомобиль, прятался, у графини в Савойе был большой дом с виноградником и прудом, он там жил как в раю, за двадцать лет он не потрудился себе сделать документы, ему даже мысль в голову не приходила отправиться в Париж или в Женеву, чтобы решить этот вопрос, он даже в Шамбери не выезжал, Серж у них частенько бывал, рисовал кувшинки, камыш, старый пруд, поросший шелковичными кустами виноградник, оливковые деревья, сады, лавандовые поля… И вот, в начале шестьдесят первого года, графиня умерла, незадолго до кончины она, по всей видимости, утратила здравомыслие, потому как составила странное завещание: она все завещала Корсунской епархии Русской православной церкви, но с одним условием: епархия получит ее владения только после смерти кота (у них жил большой черный кот, они оба его очень любили), по воле графини кот мог проживать на вилле в соответствии со своими привычками, а за ним должен был присматривать тот самый знакомый Сержа, теперь уже пожилой и дряблый человек. После смерти графини кот прожил что-то около семи лет, за это время его опекун успел здорово спиться, поэтому, когда он нашел кота мертвым, у него случился психический припадок, его изловила полиция совершенно обезумевшим. Серж ездил все эти дела утрясать, объяснять шамберийским психиатрам и властям, кто этот человек, история обещала быть длинной…

– Туда ехал – бензин еще был, а вот обратно… Ох, пришлось выкручиваться… чуть ли не в каждой деревушке спрашивал… с миру по капле… целая повесть! Ну, говорят, во время оккупации так же было… И что вы думаете! Вчера звонил им туда, узнать, все ли в порядке. Знаете, что говорят? Приезжайте, говорят, мсье Шершнефф, нужно протокол и заявление подписать! Видали? Хотят, чтобы я из Парижа –!!! – в Шамбери приехал и подписал какие-то показания… Бюрократия! Тут мир рушится, а у них – бумажки… Трудно паспорт человеку сделать, видите ли… Ну, как всегда… Куда деваться – поеду, конечно. Пропадет он без моей закорючки. Упрячут в дурдом, поминай как звали. Ярек обещал бензину дать… Запасливый поляк…

Мсье Моргенштерн спал; пани Шиманская сказала, что он, наверное, перепутал снотворное со своим лекарством (он спал до заката). Мне помогли подняться по лестнице. Налево от нее начинались комнаты хозяина, направо вел неосвещенный коридор: четыре комнаты, подсобное помещение-шкаф (белье, гладильная доска, утюг, метелка, ведро и т. д. – на свободные плечики я повесил мои рубашки, пиджак, плащ), ванная комната с душем и туалетом; лестница на чердак.

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь
Навигация