Книга Рюрик. Полёт сокола, страница 86. Автор книги Валентин Гнатюк, Юлия Гнатюк

Разделитель для чтения книг в онлайн библиотеке

Онлайн книга «Рюрик. Полёт сокола»

Cтраница 86

– Вот, дядька Кряж, – указывая на сани с привезённым из княжеских запасов железом, молвил воевода, – приспел твой час, доброе оружие надобно: мечи, топоры боевые и чеканы, наконечники копий, да что тебе речь, сам лепше меня ведаешь, что такое вооружение для воина.

– Вишь, брат Ольг, – теперь и мне, как отцу нашему Перуну, из мирного кузнеца в оружейника пришёл час перевоплотиться, – рёк мастер, придирчиво оглядывая с разных сторон крицы и железные заготовки.

– Помощников дадим, сколько надобно, – молотобойцев, волочильщиков, уголь древесный – всего будет в достатке. Оплатой, само собой, обижен не будешь, заказ-то княжеский, – продолжил Ольг.

– За честь дякую, и за то, что не забываешь учителя своего, понимаю ведь, сейчас тебе и так дел невпроворот, шутка ли, дружину к встрече с таким ворогом готовить! В помощники мне нужно будет двух молотбойцев, двух волочильщиков, горнового опытного, да ему двух помощников, чтоб два горна, не останавливаясь, кочегарили… – вдруг очи кузнеца загорелись тёплым светом, он оглянулся и тихонько промолвил: – Отрок у меня появился в учениках, есть в нём чутьё к железу, коли будет стараться без устали, да любить железное дело, большим мастером станет, только пока об этом ему ведать не надо, всё испортить можно. А ну-ка, Ростислав, поди сюда! – строго кликнул он чумазого нескладного отрока со светлыми торчащими, как солома, волосами, в толстом кожаном переднике. – Вот этот кусок в горн положи, да поддуй не так, как в прошлый раз, гляди, в меру чтоб! – и поглядел ему вслед с теплотой. – А за оружие не сомневайся, воевода, сотворим, как положено, Перунову зброю, разве ж мы не дети его, худо будет от того оружия хазарину! Ах, зелена медь! Надо соседа кликнуть, чтоб помог сани-то опорожнить, железа много привезено, – озабоченно молвил кузнец.

– Никого, дядька Кряж, кликать не надо. Сему богатырю сани выгрузить только члены размять, – кивнул воевода на своего крепкого возницу. – Давай, Сила, выгружай, куда рукомысленник скажет!

Сила сбросил тулуп, повязал поверх рубахи кожаный фартук и, даже не надевая рукавиц, принялся носить заиндевевшие железины.

– Эге, чего он делает-то?! – воскликнул озабоченно кузнец, – руки враз отморозит!

– Не отморожу, дядька Кряж, – улыбнулся бодрич, – вот, разве холодная рука? – он протянул ладонь, которая только что держала покрытую изморозью крицу.

– В самом деле, тёплая, горячая даже! И впрямь богатырь! – дивился кузнец, глядя, как легко управляется могучий воин с тяжеленными заготовками. – На взгляд видно, что здоров, но чтоб настолько! – изумлялся рукомысленник.

– Он, дядька Кряж, подковы ломает, и гвозди самые крепкие в узел завязывает, – улыбнулся Ольг.

– Эге, может и ломает, да только не мои, мою подкову никакой силач не осилит, ни в жизнь! – гордо вскинул голову кузнец.

– Так чего, воевода, попробовать что ли, подкову-то? – закончив выгрузку, спросил у Ольга Сила.

– Попробуй, попробуй, – загорелся мастер. Он живо сбегал куда-то в свои «закрома» и вернулся с большой подковой. – Вот, держи!

– Хороша подкова, крепкая, – Сила повертел в руках, тщательно оглядывая кузнечную работу. Он помял её пальцами, не то приноравливаясь, не то по-своему «разговаривая» с железом, одним движением плеча сбросил только что накинутый бараний тулуп. Потом ухватил подкову поудобнее, положил себе на грудь и принялся тянуть в разные стороны. Подкова не поддалась.

– Ага, что я говорил, мою подкову не сломаешь! – торжествующе воскликнул кузнец.

Сила чуть присел, отставив правую ногу на полшага в сторону и, прижав железину, на сей раз к бедру, стал тянуть шуйской рукой к себе, а десной от себя. От напряжения на могучей шее и руках вздулись жилы, руки задрожали, и… подкова нехотя стала «раскрываться», будто челюсти неведомого зверя. Ещё немного – и богатырь изменил направление усилий, разведя поддавшиеся концы в разные стороны. Рукомысленник с изменившимся ликом глядел, не отрывая очей, как гибнет его творение.

– Ты почто, зелена медь, добрую работу кузнечную испортил?! – закричал вне себя рукомысленник. – Я ведь её для дела ковал, а не для забавы пустой! – продолжал он сердито. – Силушку в полезное дело вкладывать надобно, а не в глупое ломание нужных вещей!

От яростного напора Кряжа Сила лишь виновато заморгал очами.

– Воевода, чего это кузнец на меня накинулся, – молвил богатырь, когда они с Ольгом отъехали, – сам ведь загорелся свою подкову попробовать, сам принёс… а теперь… неловко как-то вышло…

– Да это он от обиды, надеялся, что его-то подкову ты не осилишь… Ладно, давай в Ладогу возвращаться, а то что-то вьюжить стало, а нам ещё в Ратный Стан попасть нынче надобно. – Воевода привязал коня к саням на длинный повод, а сам уселся рядом на сено. – А скажи, Сила, откуда у тебя мощь богатырская, ведь статью только среди нурман выделяешься, а среди руси и незаметен, так, росту среднего, почитай, однако пару самых здоровых мужей одной шуйцей смести можешь, – спросил Ольг.

– Поначалу я был таким же, как все, – отвечал Сила, вглядываясь в снежную круговерть, чтоб случайно не потерять дороги. – Только на четырнадцатое лето моей жизни, аккурат за седмицу до праздника Великодня случилась беда, мама моя умерла. Любил я её очень, и стало мне худо. Близится праздник пресветлый, когда день с ночью равняется, а потом одолевает-таки Яро-бог тьму зимнюю, а мне и жить-то не хочется. Не пойти на праздник – людей обидеть, а пойти и того хуже. Пошёл я к волхву нашему за советом. А волхв поглядел на меня внимательно так, и речёт:

– Не в смерти матери дело, тебе, Мирослав, тесно стало имя твоё нынешнее.

– Как так тесно, это же не рубаха или сапоги? – изумился я столь чудному разговору.

– Бывает и так, – ведёт беседу дальше волхв, – что велико оно для человека становится, тогда тоже имя менять приходится…

Я же про себя ничего уразуметь не могу, имя-то мне в самый раз, все о том рекут. Я хоть и прошёл обучение воинское, клятву Перунову принял и не хуже других в строю рубился, а не шибко любил спором да кулаками дела решать, всё больше миром. Да волхв на своём стоит:

– Пойдёшь в ночь на Великдень на капище старинное, что на Белой скале у берега, и послушаешь, как море, земля и свод небесный беседуют меж собой, и то, что они тебе скажут, навеки с тобой останется. Ступай!

Пошёл я с закатом на древнее капище, Солнце-Сурью в его чертоги ночные проводил и уселся на скале слушать, как волхв повелел. А капище то поставили ещё пращуры наши, что к морю Варяжскому привели наш род с Дуная синего. И приносились тут издавна жертвы Триглаву Великому – Сварогу, Перуну и Свентовиду. И ходили сюда только жрецы, а не простые люди. Зачем же старый волхв меня сюда послал? Даже боязно как-то стало. Что ж, сижу, слушаю, как море могучее о скалу твёрдую бьётся, аж содрогается от тех ударов камень, что подо мной. Тут Сварга небесная звёздами чистыми раскрылась и глядит на меня, да так пристально, аж оторопь берёт, вспоминать начинаешь поневоле, что и когда не по прави свершил или хотя бы помыслил. Потом прилёг я на камень и стал слушать богатырскую песнь морских волн, и как та песня дрожью земною на голос моря откликается, а небо звёздное сверху тем чудным песнопением управляет. Долго глядел и слушал, пока вдруг почуял, как будто разделяюсь я: частью в небесную сваргу бесконечную улетаю всё выше, и от огромности той дух захватило так, что я не то дышать перестал, не то час земной для меня остановился. А другая часть меня в то же время с морем и скалой, на которой лежал, воедино срослась. Да так крепко, что и сам я стал частью музыки земли и моря. И вдруг почуял я, как из земли к небу пошли потоки незнаемые, и столь сильны они, что страшно стало, как бы, проходя сквозь меня, не разорвали они тело моё на клочки. Вспомнил я тогда легенду рода нашего про богатыря, прах которого, как рекут старики, именно с этой скалы был развеян над морем. Богатырь тот умер после лютой битвы с ворогом от страшных ран. Но рёк он перед кончиной, что Сила его с ним не умрёт, потому как не его это Сила, а самой земли-матери и отца-окияна, а потому бессмертна, пока они существуют. И ещё рёк тот богатырь, что всякий раз, как придут тяжкие часы, и будет переживать род наш опасность смертную, передадут Отец с Матерью Силу ту новому богатырю. И чуял я, как крутит, рвёт моё тело та сила немереная, а мозг разрывается от ощущения огромности Мира, что враз предстала мне в эту ночь. Не мог я более терпеть охватившей меня боли и жара, с великим трудом встал со своего каменного ложа, – каждый сустав, каждая жилочка моя так болели и саднили, что я хотел лишь одного – остудить тело холодной водой. Спустившись в темноте к морю, омыл дрожащими руками чело по-весеннему студёной водой, но жар не проходил. Тогда я разделся и окунулся весь в ледяную волну. Измученному телу стало чуть легче, и я поплыл. С каждым гребком уменьшалась боль, но тут, обернувшись, я испугался не на шутку: кругом только студёные волны и чернота ночи, где берег, в какой стороне? Я задёргался, стал грести чаще, тело стало быстро замерзать, и я подумал, что теряю последние силы. Вдруг слышу, как бы весёлый смешок и голоса, вроде девичьи, только тонкие больно, и эхом над водою разносятся.

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь
Навигация