Книга Несогласный Теодор. История жизни Теодора Шанина, рассказанная им самим, страница 11. Автор книги Александр Архангельский

Разделитель для чтения книг в онлайн библиотеке

Онлайн книга «Несогласный Теодор. История жизни Теодора Шанина, рассказанная им самим»

Cтраница 11

– Фамилия?

Я назвал фамилию, которую употреблял с детства, – “Зайдшнур!” – и весь класс повернулся ко мне. Было понятно, кто я по национальности.

– Имя?

– Теодор.

– Где учились?

– Во Второй государственной, Самарканд.

– Религия?

– Атеист.

Весь класс вздрогнул и опять повернулся в мою сторону. Поляки, вообще говоря, религиозны, но тут было и другое, что я понял позже. Все решили, что я прячу свое еврейство и, вместо того чтобы сказать “еврей” на вопрос о религии, отвечаю “не религиозен”. Но дальше шел последний вопрос:

– Национальность?

– Еврей.

В классе словно бомба взорвалась. В классе не было ни одного еврея. Точнее, как выяснилось позже, немногие были, но скрывали свое происхождение.

Вскоре я разговорился с моим соседом по парте. Все шло хорошо, пока он не сказал о мальчике из другого класса: “Этот маленький жидок сделал то-то и то-то”. (По-польски еврей – “жид”.) Я в ответ сбил его кулаком на пол. Он испуганно закричал:

– Чего ты от меня хочешь? Я же ничего такого не сказал!

Я ему ответил:

– Теперь ты будешь говорить “еврей”, по-братски. Ведь тебя “полячком” никто не зовет!

Этим я заработал очки, чего не понимал тогда. Поляки любят отвагу, это часть их национальной культуры. Их не корми хлебом, дай им отвагу. После этого я еще дрался несколько раз, и все антисемитские штучки закончились. Класс меня принял. Я был их особенным евреем, которым они гордились. Как сейчас слышу шепоток за спиной: “А знаете, какой у нас еврей? Дерется! И не только дерется, а по польской литературе пятерки получает”.

Помню, учительница начала спрашивать о Мицкевиче, получила несколько дурацких ответов. Ей надоело, она повернулась ко мне: “Если знаете ответ, скажите”. А для меня Мицкевич – мой поэт. Он же из Вильно! И я до самого звонка рассказывал о Мицкевиче. Она повернулась к классу и сказала: “Учитесь у пана Зайдшнура, как любить польскую литературу”. Вышла и стукнула дверью.

Постепенно я начал успокаиваться, бешеная злость против всего нееврейского стала гаснуть. Хотя только в Израиле это гневное чувство исчезло: “Как вы смеете жить, когда мы все вымерли!” А для моих одноклассников я стал странным зверем, потому что они, вообще-то говоря, евреев никогда не видели. Они знали, что их надо ненавидеть, или считать недоделками, или считать предателями, прислужниками советской власти. Но живого еврея практически не встречали. И через отношение ко мне меняли свое отношение к еврейской проблеме как таковой. Что четко выразилось во время моей матуры, то есть итогового экзамена за среднюю школу. Вполне в духе польской культуры он очень торжественно обставлен. Там и указ президента, и всякие прочие вещи.

Месяца за полтора до начала матуры я сказал матери, что у меня дела обстоят плохо: я на физмат-отделении, а при этом у меня двойки и по математике, и по физике, потому что я не учился, к сожалению, а все свободное время посвящал Движению. И несвободное время тоже. “Понимаешь, мама, – начал я объяснять, – нет шансов эту матуру сдать, но никакой беды в том не вижу. У евреев перепроизводство интеллигенции, и даже хорошо, что одним интеллигентом будет меньше”. На что мама ответила, что она сама не выедет из Польши и мне не даст выехать, если я не сдам матуру. Более того, она (о чем я узнал позже) пошла в руководство Движения, нашла генерального секретаря, товарища Кунду. Ее приняли с полным уважением, так как папаша у меня был важным сионистом. И Кунда меня вызвал лично. И заявил от имени руководства Движения, что принято решение о том, что я обязан сдать матуру.

– С каких это пор Движение вмешивается в такие личные вопросы, как обучение? – спросил я возмущенно.

Он ответил:

– Ты – руководитель самой молодой группы в Движении. Если ты не сдашь, это станет известно всем, и родители перестанут разрешать своим детям участвовать в Движении. Так что вот тебе приказ руководства Движения: сдай матуру.

Я для виду заспорил, но понимал, что он прав. Мама наняла репетитора из политехникума – хорошего, умного парня. И за оставшиеся шесть недель мы догнали мои отметки до троек. И продолжали работать. Так что физмат в самой матуре я уже сдал на четверку.

Но в тот год польское правительство, формально коалиционное, практически контролируемое коммунистической “Польской объединенной рабочей партией”, столкнулось с сопротивлением большинства поляков. Поэтому был введен добавочный экзамен, который никогда не существовал перед этим, “Польша и современный мир”. И экзамен принимал не только учитель, но и представитель общества. Представителем общества был, конечно, назначенец доминирующей партии, и у него имелось право снять с матуры человека, которого он сочтет недостаточно подготовленным. Что давало возможность отсеять политических врагов существующего режима, не дать им поступить в университеты и тем самым менять состав будущей польской интеллигенции.

Система была построена на том, что мы сначала сдавали два письменных экзамена, и только те, кто сдал их, допускались до устных. Два письменных, которые я должен был сдать, – математика и польская культура. Ну, с математикой я справился, потому что к этому очень жестко готовился. А на “культуре” нам дали на выбор две темы: “Вечная дружба славянских народов” и “Красинский как крупный поэт периода романтизма в Польше”. За великую дружбу славянских народов я отвечать был не готов – не потому, что имел что-то против славян, но потому что ответ предполагал льстивое и ложное описание того, как поляки и русские любят друг друга. Так что оставался только Красинский, который, несомненно, был одним из трех главных поэтов польского Возрождения, наряду с Мицкевичем и Словацким, но при этом зверский антисемит, в отличие от Мицкевича.

И я решил для себя вопрос, как с этим справиться, поскольку хорошо знал биографию Красинского и помнил, что во время польского восстания Мицкевич был на стороне восставших и из-за этого вынужден был эмигрировать, а Красинский, будучи сыном поляка, ставшего русским генералом, ровным счетом ничего не сделал для восстания. Я построил сочинение на том, что, будучи сыном предателя польского народа, он, компенсируя это, стал неизбежно врагом национального меньшинства. Мой польский язык был тогда очень хорош, и, конечно, я люблю польскую литературу, так что работа получилась достойная.

Я заканчивал ее переписывать набело, когда в зале появился руководитель областного отдела образования, который в этот серьезный день объезжал все школы с инспекцией. Он прошел по рядам учеников, увидел, что я уже фактически завершил свою работу, сел около меня и начал читать мой текст. Я вполглаза смотрел на него. И увидел, как у него задрожали губы от сдерживаемого смеха, потому что я не только изругал Красинского, но сделал это юмористично. Он посмотрел на меня. Посмотрел на мою фамилию. Ясно понял, что тут происходит, как я расправляюсь с антисемитом по мере своих возможностей. И сказал:

– Неплохо написано. Но я бы все же добавил что-то о позитивных характеристиках Красинского.

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь
Навигация