Книга Из пламени и дыма. Военные истории, страница 32. Автор книги Александр Бушков

Разделитель для чтения книг в онлайн библиотеке

Онлайн книга «Из пламени и дыма. Военные истории»

Cтраница 32

Но я до пенсии дослужил благополучно. Шло время, появились и пассажирские реактивные самолеты, но я и тогда, поначалу, как-то не сопоставил. А осенью шестьдесят четвертого, когда до пенсии оставалось еще далеко, впервые в жизни увидел «ИЛ-62» – не в натуре, а в кинохронике перед фильмом (в воскресенье с женой и детьми пошел в кино).

И форменным образом, говоря культурно, офонарел – ну, а как будет некультурно, и сами знаете…

Это был тот самый самолет! Никаких сомнений. Именно этот громадный белый красавец в сорок третьем прошел мне наперерез и скрылся в облаках. Чуточку позже, когда мне пришлось видеть его вблизи и летать на нем – пассажиром, понятно, – я убедился окончательно: именно его видел в сорок третьем, и точка. Хотя взяться ему вроде бы было и неоткуда – какие там прототипы, реактивных пассажирских в то время и в проекте не было, я точно выяснил, ни у нас, ни у кого бы то ни было. Как такое могло получиться? А черт его знает. Я ни разу не слышал о подобных случаях, а с другой стороны, и сам очень долго помалкивал. Может быть, случается порой, что разные времена таким вот образом ненадолго пересекаются? Может быть, не только в небесах, но и на земле или на море? Не знаю. Не слышал я, чтобы наука таким занималась всерьез. Но верите вы или нет, все так в сорок третьем и случилось.

Знаете, что самое забавное? Что видимость, как бы это сформулировать, была тогда на обе стороны. Что и меня мог видеть очень недолгое время кто-то из членов экипажа или пассажиров. Почему бы нет? Логически рассуждая, могло и так оказаться.

Вот только я уверен на все сто: если кто-то и видел, то промолчал, как я в свое время. Представляю себе летчика, пусть и гражданского, который станет рассказывать, что однажды там-то и там-то видел в небе истребитель времен Отечественной… Да и пассажир особенно распространяться не будет, очень уж похоже на сказку…

Главное, эта встреча мне в свое время прибавила бодрости духа, что ли. Я и раньше не сомневался, что немцев мы в конце концов разобьем, а после такого зрелища и вовсе повеселел: ну, коли уж у нас испытывают такие самолеты, рано или поздно пустят в серию, и покажем мы им, с какого конца селедку чистят.

Потом, попозже это чувство чуточку потускнело – шло время, а до конца войны так и не появилось ничего, хотя бы отдаленно похожего. Но первое время прилив бодрости духа был нешуточным, до сих пор его не забуду…

Что бывает в тумане…

Случилась эта встреча в июле сорок пятого, в Сан-Франциско. Незадолго до того меня перевели с Балтфлота на Тихоокеанский, а вскоре отправили в США в составе немаленькой группы таких же, как я, катерников с Балтфлота и Черноморского: принять у союзников двенадцать торпедных катеров и с нашими экипажами полного состава перегнать во Владивосток.

Понимаете ли, какое дело… Слова плохого не скажу о наших торпедных катерах, язык не повернется – я на них проходил всю войну. Однако нельзя не признать одного очевидного факта… Скажу честно: наши катера могли применяться только на Балтике и на Черном море, где настоящие шторма все же редки. А вот для океанских переходов, действий в открытом океане они, как ни грустно признавать, не годились. Не то что американские… Что было, то было.

В первую очередь я – и не я один – немножко удивился: почему именно нас, офицеров и матросов, поголовно с фронтовым опытом, перевели именно на Дальний Восток? Почему именно Тихоокеанскому флоту в первую очередь потребовались торпедные катера океанского плавания? Потом-то, в конце августа, когда перед нами стали ставить конкретные задачи, все стало ясно…

Потрудиться нам пришлось серьезно: новая, незнакомая техника, ходовые испытания в море, предстоящий переход из Сан-Франциско во Владивосток, какого никому из нас прежде совершать не приходилось даже пассажиром. Хорошо еще, что я не инженер и не моторист – им пришлось пахать еще больше, изучая двигатели и прочее оборудование, – впрочем, и нам, командирам, пришлось, пусть и поверхностно, всё это изучить – иначе нельзя.

Английским у нас никто не владел – кроме одного капитана третьего ранга, но и он отличное знание языка скрывал: поскольку человек оказался с двойным дном. Нас о его роли в группе предупредили заранее: контрразведывательное обеспечение и все такое прочее. Правда, так и не сказали – и я никогда не узнал, – которое именно ведомство он представлял. В любом случае, судя по некоторым наблюдениям, не береговой службы, в море ему, несомненно, случалось ходить. По тем же наблюдениям, не разведчик, а именно что контрразведчик – ну понятно, в его положении особую разведработу и не развернешь.

Короче говоря, американцы, видя такое дело, к нам приставили добрую дюжину переводчиков в разных чинах: и офицеры, и сержанты. Наверняка среди них имелись и тихари, но беспокойства они нам не доставляли ни малейшего. Ни одного вербовочного подхода – идиллические в чем-то были времена, ага… Холодная война еще не разгорелась, президента Трумэна простые офицеры вроде нас по инерции считали кем-то вроде Рузвельта – это попозже он себя проявил во всей красе…

Переводчики русским владели по-разному: кто весьма даже неплохо, кто похуже. А лучше всех с этим обстояло у одного из них: Джон Айвен, младше меня (ему было, он сам говорил, тридцать два, а мне уже стукнуло тридцать пять). У них чуточку другая система офицерских званий, но он, командер, примерно соответствовал мне, в ту пору капитану третьего ранга (как тогда же объяснил тот засекреченный товарищ. Я его в дальнейшем буду называть попросту Ивановым, есть подозрения, что та фамилия, под которой мы его знали, все же ненастоящая. У людей его профессии частенько одной-единственной фамилией не обходятся, такова уж се ля ви). Корабельный инженер повоевал с японцами не один год. За русского, советского русского, его бы не приняли, чувствовалось, что русский для него все же не родной, но владел он языком просто отлично.

Но сначала – о наградах. Первое время мы к командеру Айвену относились чертовски уважительно: совсем молодой, но орденских планок (точнее, медальных, в США нет ни единого ордена, у них все награды считаются именно медалями) у него на груди красовалось побольше, чем у наших адмиралов. Бравый, должно быть, вояка, решили мы поначалу.

Оказалось потом, что дела обстоят чуточку иначе. И Иванов нам кое-что объяснил, и сам Айвен. В американских вооруженных силах заведено вешать на грудь ленточки не только от боевых наград. Как говорится, все до кучи. Получил призовой значок за какие-нибудь стрелковые соревнования, а он частенько не на булавке, а на ленте, – и эта ленточка идет в колодку к прочим. Ну, и тому подобное.

Никак нельзя сказать, что после этих объяснений уважение к нему упало – как-никак у него имелись и чисто боевые награды, определенно не в тылу полученные, повоевал действительно, вояка бравый. Но прежнего почтения не стало: примерно по столько и у половины из нас имелось.

Вот как раз его русский после пары дней плотного общения стал не только у Иванова, но и у нас вызывать определенные подозрения: чистая речь, гладкая, но очень уж старомодная, многие обороты давно уже в русском вышли из употребления. Мне случалось общаться и с офицерами, и с гражданскими, чья молодость пришлась на дореволюционные времена, – они именно так порой и говорили, на «старорежимный» манер.

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь
Навигация