Книга Голод, страница 199 – Лора Таласса

– Многим придется умереть в любом случае, – отвечает Голод.

Я слышу металлический звон и перевожу взгляд на Танатоса. Последний всадник поднимает с земли свои доспехи и вытирает с них грязь. Осматривает серебряный нагрудник, который выглядит сильно помятым, прежде чем отбросить его в сторону. Потом Смерть подходит к двум коням, ждущим поблизости. Хватает их за поводья и ведет туда, где сидим мы с Голодом.

Он подходит слишком близко, его присутствие меня душит. Я до сих пор помню эту смертоносную руку у меня на щеке.

Смерть огромного роста и мускулистый, как Голод – по правде говоря, даже покрупнее, – и наделен такой же жгучей красотой, какой-то нечеловеческой, слишком уж ласкающей глаз. Кожа у него бледная, скулы острые, подбородок твердый. Его глубокие глаза кажутся старыми – такими старыми, что я не могу в них долго смотреть, а губы печально изогнуты. Волосы такие темные, что, кажется, при определенном освещении отливают синим. Правда, теперь они намокли от дождя и липнут к лицу.

Если Голод своенравен и коварен, то Смерть кажется торжественно суровым… и древним… Он красив особой, таинственной красотой.

Я снова перевожу взгляд на Голода и какое-то время просто смотрю на них обоих. Они – два левиафана, а я ничто.

Но это неправда.

Смерть передает поводья Голоду.

– Садись наконя, брат.

Жнец какое-то время смотрит на протянутые поводья, прежде чем взять их. Я физически чувствую, как тяжесть его миссии давит ему на плечи.

Меня охватывает тоскливое отчаяние. Все из-за того, что моя жизнь значит для Голода больше, чем чья бы то ни было. Если бы не это, Жнец, может, и не согласился бы на условия Смерти…

Мой взгляд останавливается на кинжале, висящем в ножнах на боку у Голода.

Пару секунд я подумываю о самопожертвовании для блага человечества – например, о том, чтобы упасть на лезвие Голода, но… я не из тех.

Я из тех, кто дерется в барах, я наглая, скандальная сучка, и я не собираюсь молча мириться с этим.

Я хватаю кинжал Голода за рукоять и вытягиваю клинок из ножен. С оружием в руке поворачиваюсь к другому всаднику, стоящему рядом со мной. И делаю со Смертью то, чего никогда не смогла бы сделать снова с Голодом.

Втыкаю нож в этого ублюдка.

Танатос смотрит на меня несколько секунд со странным, удивленным выражением лица. Я все еще сжимаю в руке клинок Голода, хоть он и торчит в животе у всадника.

– Ана!

Я будто не слышу встревоженного окрика Голода: все мое внимание обращено на другого всадника, стоящего передо мной.

Руки Смерти хватаются за живот, как только я вытаскиваю клинок.

Он резко втягивает воздух сквозь зубы и смотрит на рану. Правда, смотреть особенно не на что, кроме расползающегося влажного пятна на черной рубашке.

– Ана!– снова говорит Голод, только на этот раз хватает меня за руку и утаскивает прочь. – Что ты наделала?

Мой взгляд все еще прикован к Смерти.

Я должна бы чувствовать некоторое раскаяние, но, как ни странно, не чувствую. Правда, щеки у меня мокрые – не то от дождя, не то от слез. Не знаю. Не знаю.Это был такой странный, ужасный день.

– Если он считает, что мы все должны умереть, то по справедливости он должен узнать, каково это, – говорю я, глядя на последнего всадника неподвижно, словно в трансе.

Смерть издает какой-то сдавленный звук, его руки ощупывают рану, и я улыбаюсь.