Книга Измена.Любовь, страница 64 – Далиша Рэй

— Ну здравствуй, Павли-иша, — пропела Маша, глядя на меня со смесью ненависти и жгучей обиды в глазах… Не дожидаясь, пока я отвечу, повернулась к моему спутнику:

— Плато-он… Какая неожиданная встреча. Ты поэтому отменил нашу сегодняшнюю договоренность? Из-за свидания с моей подругой? — слово «подруга» Маша произнесла, как будто выплюнула.

— Добрый вечер, Маша, — Платон явно не собирался отвечать на ее вопрос.

Повисла пауза. Маша молча переводила взгляд с него на меня, и не спешила уходить.

Первой не выдержала Диана. Потянув Машу за рукав, капризно заныла:

— Маш, пошли уже, а? Ты же видишь, с моей сестрой бесполезно разговаривать — она всегда только о себе думает.

Уставилась на меня недовольно, выпятила капризно нижнюю губу и пригрозила:

— А с тобой мама будет разбираться, готовься. Я ей все рассказала, как ты меня под дверью пол дня продержала, свинюшка бессовестная. Хорошо хоть Маша не такая, как ты — пустила к себе пожить.

Я во все глаза смотрела на нее. Потом перевела взгляд на закаменевшее лицо Платона, и опять уставилась в недовольные глаза сестры. Интересно, это я дура, или мир, и правда, сошел с ума?

— Маша, вы, кажется, куда-то направлялись? — раздался ледяной голос Платона.

— А? Да, конечно. Нам пора, — наконец отмерла Маша. Подхватила Диану под локоть и потащила за собой:

— Всего доброго, Платон.

Перевела на меня взгляд и язвительно поинтересовалась:

— Не передумала завтра со мной ужинать, подруга?

— Нет, конечно. С чего бы? — я спокойно взглянула ей в глаза. — Встречаемся, как договаривались.

Маша поджала губы, но кивнула. Цокая каблуками, девушки исчезли где-то в глубине зала, оставив после себя ощущение пустоты и неловкости.

Первым молчание нарушил Платон:

— Твоя сестра всегда такая?

— Какая?

— Будто ей весь мир что-то должен, — Платон смотрел на меня тяжелым взглядом. Было видно, что он зол: челюсти напряглись, губы плотно сжаты. — Почему ты позволяешь так с собой обращаться, Павла?

— Как именно? — я с вызовом взглянула в его взбешенные глаза.

— Твоя сестра только что прилюдно оскорбила тебя, а ты смолчала. Вот как.

— Мне надо было начать обзываться в ответ? — огрызнулась я.

— Нет конечно, ты не опустишься до такого, — вздохнул он. — Но и позволять вытиратьоб себя ноги нельзя.

Мы замолчали. В сгустившемся вокруг нас пространстве явственно потрескивало взаимное недовольство. Сквозь его плотную завесу с трудом пробирался окружающий нас ресторанный шум — звяканье посуды, негромкие разговоры и ненавязчивая музыка, льющаяся откуда-то с потолка.

Отвернувшись от мужчины напротив, я с тоской думала, что, по-видимому, не слишком вписываюсь в его представления о правильном поведении.

Конечно, в чем-то он был прав — я никогда не умела пускать в ход когти, защищая себя. Особенно, когда речь шла о моей семье — маме и сестре.

Они всегда выступали против меня дружным фронтом — мама и Диана. Наступали, оттесняли меня с моих позиций, и не давали вернуться на них обратно, охраняя завоеванное с агрессией, достойной лучшего применения.

Поэтому я и сбежала от них в свое время, устав бороться. Под предлогом, что так мне ближе ездить в училище, поселилась у бабушки, сведя общение с мамой и Дианой к максимально возможному минимуму.

Я вздохнула и повернулась к Платону:

— Ты прав. Я не умею защищаться так, чтобы моя сестра оставила меня в покое. Моё «нет» она не слышит. Для нее, в принципе, не существует такого слова, — я усмехнулась.