Книга Потусторонние истории, страница 124 – Эдит Уортон

Юный американец познакомился с Генри Алмодемом в Луксоре предшествующей зимой – за ужином у полковника Суордсли на благоухающей террасе под звездным небом Нила – и, видимо вызвав некий интерес археолога, получил приглашение последнего посетить его в пустыне годом позже.

То был единственный вечер, который они провели вместе в компании старого Суордсли, изучавшего поочередно их обоих из-под отяжелевших от воспоминаний век, и пары-тройки очаровательных, ни на минуту не замолкавших дам из «Зимнего дворца»^[37]. Зато обратно в Луксор они ехали вдвоем, и за время этой поездки под луной Медфорд решил, что разгадал сущность Генри Алмодема. Замкнутая и в то же время чувствительная натура, склонная к хронической праздности, чередовавшейся со всплесками высокоинтеллектуальной деятельности, а также к беспрестанному самоедству, изредка смягченному тайным довольством собой, и к полнейшему одиночеству в сочетании с неспособностью долго оное терпеть.

Медфорд подозревал и кое-что еще: нотки викторианского романтизма, которые чувствовались в удаленности и недоступности его убежища, в сознании того, что он – всем известный Генри Алмодем («тот самый, что живет в замке крестоносцев»), в постепенном застывании образа, присвоенного себе в молодости и затвердевшего с годами, и как будто чего-то более глубинного, даже гнетущего, хотя в последнем он уверен не был. Возможно, выбрав такой необычный образ жизни, Алмодем залечивал некую старую рану, давно затаенную обиду, которая когда-то унесла часть его души. В его осторожных движениях, в мечтательном взгляде на правильном, обрамленном сединой смуглом лице Медфорд уловил интеллектуальную и духовную вялость, которую порождала и оправдывала жизнь в романтическом замке.

«Отсюда действительно сложно выбраться!» – подумал Медфорд, глубже утопая в кресле.

– Ужин подан, сэр, – объявил Гослинг.

Стол был накрыт под сводом гостиной, переходящей в двор; тускло мерцающие свечи в полумраке казались розовым бассейном. Появляясь в их свете в белом пиджаке и бархатных туфлях, слуга с каждым разом выглядел все более сведущим и все более удивленным. А что за блюда!.. Неужели повар тоже мальтиец? Ах, мальтийцы – мастера на все руки!

Гослинг чопорно наклонился, чтобы наполнить бокал гостя вином.

– Не надо вина, – терпеливо напомнил Медфорд.

– Извиняйте, сэр. Тут такое дело…

– Вы, кажется, упоминали «Перье»?

– Да, сэр, но минеральная вода закончилась. Из-за жары мистер Алмодем осушил все запасы. Новая партия прибудет не раньше той недели. Нам приходится, знаете ли, уповать на идущие с юга караваны.

– Не страшно. Тогда простой воды. Буду очень признателен.

Слова повергли Гослинга чуть ли не в шок.

– Простой воды, сэр?! В наших-то краях?

Медфорд раздраженно поерзал.

– А что такого? Ну вскипятите, в конце концов. Я не стану… – Он отодвинул наполовину наполненный бокал.

– О… вскипятить? Конечно, сэр. – Голос слуги перешел почти на шепот. Он поставил на стол сочную смесь риса и баранины и исчез.

Медфорд откинулся на подушки, отдаваясь во власть ночи, прохлады и шелеста ветра в пальмовых листьях.

Одно великолепное блюдо сменялось другим. С появлением последнего Медфорда уже мучила нешуточная жажда. В это мгновение рядом с ним возник кувшин с водой.

– Кипяченая, сэр, и еще я выжал туда лимону.