Книга Потусторонние истории, страница 64 – Эдит Уортон

– А ваш дядюшка?.. – запротестовал было Факсон, смутно догадываясь, что ответ его едва различимого в темноте друга, как по волшебству, тотчас развеет все сомнения.

– О дядюшке не беспокойтесь – да вы сами увидите! Я за него ручаюсь. Вы, полагаю, о нем слышали – его зовут Джон Лавингтон.

Джон Лавингтон! Смешной вопрос – кто ж о нем не слыхал! Даже человека на такой неприметной должности, как секретарь миссис Калм, не миновали слухи о Джоне Лавингтоне, его богатстве, картинах, связях, пожертвованиях и гостеприимстве – они разносились повсюду, как гул водопада среди молчаливых гор. По правде говоря, единственным местом, в котором меньше всего ожидаешь встретиться с Джоном Лавингтоном, была та глушь, которая окружала теперь наших собеседников, – во всяком случае, в час ее наиполнейшей безлюдности. Однако именно в том и проявлялась блистательная вездесущность Лавингтона: он и тут всех удивил.

– Да, я наслышан про вашего дядю.

– Значит, вы согласны? Ждать осталось не больше пяти минут, – уговаривал Райнер тоном, не признающим существование каких-либо светских условностей, и Факсон неожиданно для себя принял приглашение с той же легкостью, с какой оно было сделано.

Поезд из Нью-Йорка задержался и прибыл не через пять, а через пятнадцать минут. За это время, прохаживаясь взад-вперед по заиндевелому перрону, Факсон начал понимать, почему так запросто принял приглашение едва знакомого человека. Фрэнк Райнер принадлежал к числу тех особенных людей, которые мгновенно создают доверительную и непринужденную атмосферу, упрощающую любое общение. Ему удавалось это не вследствие каких-то умений или уловок, а чисто благодаря юности в сочетании с искренностью – оба качества проявлялись в улыбке настолько подкупающей, что Факсон восхитился тем, на что способна природа,когда ей вздумается гармонично сопоставить внешность с характером.

Он узнал, что молодой человек – единственный племянник и воспитанник Джона Лавингтона – проживал с дядей после кончины своей матушки, сестры большого человека. Мистер Лавингтон, сказал Райнер, был для него «настоящей опорой» – «Как, впрочем, и для всех», – и такое положение, по всей видимости, ему вполне подходило. Безмятежное существование юноши омрачал лишь физический недуг, подмеченный секретарем ранее: молодой Райнер страдал от чахотки, которая зашла так далеко, что, по мнению известнейших светил, ссылка в Аризону или Нью-Мексико была неизбежной.

– Слава богу, дядюшка не ринулся паковать мой багаж, как поступили бы на его месте многие. Он прислушался к альтернативному мнению. Чьему? Да одного страшно умного малого – молодой еще врач, но с кучей новаторских идей, который поднял на смех совет о срочном отъезде и заверил, что мне и в Нью-Йорке ничто не грозит, если я обещаю не злоупотреблять всякого рода вечеринками и время от времени наведываться в Нортридж подышать свежим воздухом. Так что меня не сослали лишь благодаря дядиным стараниям – да и чувствую я себя гораздо лучше с тех пор, как тот медик заверил, что беспокоиться не о чем.

Молодой человек признался, что обожает всякого рода вечеринки, танцы и прочие подобные увеселения. Слушая его, Факсон подумал, что врач, не позволивший лишить его всех этих удовольствий, оказался, пожалуй, более тонким психологом, чем его именитые коллеги.