Книга Маркатис #2. Курс 1. Октябрь, страница 194 – Гарри Фокс

— Нам пора быть вместе, — произнесла Мария, и в её голосе впервые за вечер прозвучала не робость, а что-то вроде испуганной решимости.

— Чего? — я не поверил своим ушам.

— Нам пора быть парой, — повторила она уже твёрже, подняв подбородок. В её глазах загорелся знакомый огонь — не страсти, а воли. Воли, загнанной в угол.

— Нет, — отрезал я, разворачиваясь к выходу. В голове гудело от усталости и бешенства. — Если это всё, что ты хотела сказать, то у меня есть дела поважнее.

— Роберт! — её шаги быстро застучали по каменной дорожке. Она догнала меня и вцепилась в руку, её пальцы были холодными и цепкими. — Это не просьба! — её голос сорвался на высокую, отчаянную ноту. — Хватит от меня бегать!

Я резко выдернул руку.

— Я не бегаю от тебя, Мария! Я тебе уже всё сказал. Чёрт возьми, я давал тебе понять каждый раз! Мы не будем вместе. Никогда.

— Нет! Это невозможно! — она почти крикнула, и в её голосе зазвучала паника. — Бумаги между нашими домами, обещания, договоры…

— Да мне плевать на пыльные бумаги, которые наши предки понаподписывали! — взорвался я. — Я не хочу и не буду. У меня есть девушка, и…

— Тогда мы объявим войну Бладам! — выпалила она, и её слова повисли в пьянящем воздухе оранжереи, как ядовитый запах. — Все великие дома встанут за Императора. Даже Дарквуды. ОсобенноДарквуды. Ты хочешь этого? Чтобы из-за твоего упрямства лилась кровь?

Холодная ярость, медленно кипевшая во мне весь день, наконец вырвалась наружу. Я шагнул к ней так близко, что она отпрянула.

— Ты мне угрожаешь? — спросил я тихо, и мой голос прозвучал опаснее любого крика.

— Нет, что ты! — она ахнула, и её надменность мгновенно испарилась, сменившись испугом. Она снова схватила меня за руку, уже нежно. — Я… я люблю тебя, Роберт.

— Маша, это не любовь! — я не сдержался, называя её так, как называл когда-то в самые редкие моменты простоты между нами.

— А что же тогда⁈ — её голос снова взвизгнул от обиды и боли.

— Амбиции! — выдохнул я, глядя прямо в её полные слёз глаза. — И эгоизм, которым тебя пропитали с пелёнок. Ты не можешь смириться, что что-то может не достаться тебе по праву рождения. Даже человек.

Щёлкающий звук пощёчины прозвучал в тишине оранжереи неожиданно громко. Удар был не сильным, но оскорбительным. По моей щеке разлилось жжение.

— Вы забываетесь, с кем разговариваете, барон, — прошипела она, но в её глазах уже читался ужас от содеянного.

Я медленно повернул к ней лицо, не поднимая руки к щеке.

— А Вы забываете, принцесса, что наше нынешнее… общение, — я с презрением окинул взглядом её разгорячённое лицо и свою, наверное, краснеющую щёку, — окончательно стирает все рамки Вашего драгоценного аристократического этикета.

Она замерла. Гнев сошёл с её лица, оставив лишь бледность и растерянность. Она опустила глаза.

— Да, — прошептала она. — Ты прав. Больно было? Прости.

— Нормально, — буркнул я, чувствуя, как адреналин начинает отступать, оставляя после себя лишь горькую усталость.

Она осторожно, почти робко протянула руку и ладонью коснулась моей щеки — той самой, которую только что ударила. Её прикосновение было прохладным и дрожащим. Она нежно провела пальцами по коже, будто пытаясь стереть след своей вспышки, её взгляд был полон мучительного раскаяния и той самой, настоящей, неуклюжей боли, которую она не умела выразить словами. Но даже в этом жесте была та же собственническая нежность, что и в её угрозах. Она не отпускала. Она просто меняла тактику.