Книга Червонец, страница 49 – Дария Каравацкая

– Ну вот, – густо пробасил он, обращаясь к Ясне, но глядя поверх её головы на собравшихся гостей. – И сестрица наша замковая пожаловала!

Он подметил свёрток в руках Ясны, и в его маленьких, заплывших глазах вспыхнул хищный огонёк собственничества. Мирава, не поднимая взгляда, молча приняла подарок. Её пальцы скользнули по шёлку, и Ясна уловила едва заметную дрожь в этих привычных к рукоделию ручках.

– Давай-ка, женушка, и ты принарядься. Наше-то, домотканое, для другого повода сгодится. А на свадебку – щеголять надобно! Иди сменись, – безразлично сказал Семён, уже отворачиваясь. – Повод есть, время даром не теряй. Давай, шипче-шипче.

Мирава кивнула, послушная и безвольная, удалилась в сени. Ясна застыла на месте, чувствуя, как то-то в груди трескается на части. Эта свадьба ощущалась тяжёлым, удушающим покрывалом. Она видела, как Семён смотрел на Божену, переодетую в розоватый шёлк, – с тем же знакомым, прищуренным интересом, с каким оглядывал всегда каждую молодую девицу во дворе. В его взгляде на собственную жену не было ни капли того почтительного трепета, какой можно было заметить даже в словах хозяина замка, когда тот спорил с ней об обычной каприфоли. В Семене было лишь суровое право распоряжаться.

Как Мирава вернулась, на ней было новехонькое платье – тёмно-синее, как ночное небо, с вышитыми у горла золотыми звёздами и широкими кружевными рукавами-крыльями. Оно было прекрасно. И абсолютно чуждо. Висело на невесте, так нелестно подчёркивая бледностьлица и опущенные плечи, словно дорогой футляр напялили на простой деревенский глиняный горшок.

Семён одобрительно хмыкнул, похлопал её по спине.

– Вот теперь – вид богатый! Любо, красиво! Сегодня, жёнушка, будешь у меня во всю блистать. А пяльцы-то свои бросай. Руки только портишь.

Мирава застывшей улыбкой ответила на чей-то комплимент, но Ясна, стоя в двух шагах, увидела, как под золотыми нитями на её груди дрогнула, не сдержанная вовремя, судорога. И в этот миг сквозь шум голосов и гуслей до неё донесся едва уловимый звук – сдавленное всхлипывание. Оно длилось недолго, утопая в потоке общего смеха, но Ясна его точно слышала. Оно пробилось сквозь толпу, прямо из-под маски покорности на лице молчаливой сестры.

И Ясну осенило. Осенило с такой живой, такой обжигающей силой, что перехватило дыхание. Темница… Слово само родилось в уме, холодное и отточенное. Вот она – самая настоящая темница.

Ясна взглянула на Семёна, который громко о чём-то рассказывал, жестикулируя, на Мираву, застывшую в своей пригожей роли, на этот двор, на малознакомых людей, опутанных невидимыми цепями долга, обычаев, притворства. И поняла: каменные стены замка, его пугающие коридоры и даже звериный облик хозяина – всё это было куда менее страшным заточением, чем весь этот брак. Чем вся та жизнь, где тебя не видят, не слышат и день ото дня ломают всё, что ты любишь и чем живешь, подменяя твою душу удобной, нарядной и покорной.

Жестокость, с которой можно растоптать чужую сердечную мечту, оказалась куда мрачнее любого рыка. И в этом всем существовала спокойная, обывательская, такая грустная бессердечность, не рассказывающая напрямую о своём существовании.

Ясна почувствовала щемящее желание – развернуться и бежать прочь от этого благополучия, удобренного слезами и гнетом. Скорее вернуться к тому, кто в своем уродстве казался человечнее всех этих здоровых, румяных, нормальных людей. К тому, чья душа, вопреки всему, оставалась живой.