Книга Червонец, страница 70 – Дария Каравацкая

Рассудок возвращался к ней медленно, нехотя, словно ее сознание всплывало со дна темного омута, подобно тине. Сперва она ощутила боль. Такую тягучую, разлитую по всему телу, словно каждую мышцу за это время наполнили свинцом. Во рту стояла горечь вяжущей белладонны, смешанная со вкусом железа. Голова была тяжелой, неподъемной, и внутри нее монотонно, с тупой настойчивостью стучал незримый молот.

Она лежала. Узнавать очертания своей светлицы было очень непривычно, словно она вернулась сюда после долгих лет странствий. Хотя всё оставалось на своих местах. Пылинки спокойно танцевали в столбе солнечного света, падающего из окна. День был в самом разгаре.

Медленно, преодолевая сопротивление одеревеневшей шеи, она повернула голову. На ее украденном из коридора стуле, подле рабочего стола, сидел Мирон. Его мощная фигура казалась неуклюжей и неестественной на таком маленьком, изящном месте. Он спал, склонив голову на руку, опирающуюся на столешницу. Его грудь медленно поднималась и опускалась в ритме глубокого сна.

Мирон почувствовал ее взгляд и очнулся. Они молча смотрели друг на друга сквозь солнечную пыль. Ясна сделала над собой усилие. Голос, сорвавшийся с ее губ, был тихим, хриплым.

– Это ты… – прошептала она, в этих двух словах был весь ужас, все видения и все открытия. – Это всё еще… ты.

Он лишь молча кивнул ей в ответ. Ясна не могла больше держать его взгляд. Ее глаза, влажные от нахлынувших чувств, уперлись в массивные витые рога, по-прежнему венчавшие его голову.

Август

Луна сбежала с неба, дав волю обжигающим лучам солнца. Наглые, словно точеные золотистые клинки, они пробивались сквозь занавески и впивались прямо в веки, до боли вонзаясь в разум. Сумасбродные птицы устроили наглый базар под окнами ее светлицы. Они кричали, пищали, щелкали, нахально и совершенно невыносимо чирикали и каркали. Воистину праздник жизни, на который не пригласили ее. Ясна застонала, пытаясь укутаться глубже в подушки, но от этого мир лишь с новым рвением пускался в тошнотворную пляску.

«Сколько можно? Прекратите верещать», – прошипела она в подушку. Но птицы, на удивление, ее не послушались.

С нечеловеческим усилием Ясна поднялась. Светлица уплывала из-под ног, которые, впрочем, и не сильно желали куда-то шагать. Голова казалась чугунным горшком, совершенно пустым, начисто лишенным мыслей, кроме одной: как всё это невыносимо. Слишком ярко, слишком громко. Больно.

Собрать волю пришлось в дрожащие кулаки. Стиснув крепче зубы, она поднялась и, прихрамывая, медленно подошла к окну, цепляясь за спинку стула. Первым желанием было замуроваться напрочь, закрыв окна ставнями. Но нет, довольно. Надо как-то жить дальше. Пальцам едва хватило силенок сжать ткань занавесей и отдернуть их. Свет тут же хлынул ослепляющим потоком, и Ясна крепко зажмурилась.

Когда мир постепенно превратился из белого пятна в привычную реальность, она увидела сад… Конец лета в своем великолепии. Изумрудные листья с легкой, мельком проглядывающей золотой окантовкой, густая, почти безоблачная синь неба. И умиротворение. Она сделала глубокий вдох, представляя, как пахнет сейчас воздух за окном – спелой липой, нагретой хвоей, а может, и сеном. Разве бывает запах лучше?