Книга Червонец, страница 72 – Дария Каравацкая

«Надо быть сильной, – приказала она себе, встречая собственный взгляд. – Не сдаваться. Хотя бы сейчас. Хотя бы сделать вид, для него. Он не должен почувствовать моих сожалений, он не должен разбивать свои надежды из-за моего провала».

Ясна медленно, с невероятным усилием, переплела волосы, надела чистый сарафан на тонкую сорочку, будто облачаясь в доспехи. Каждое движение давалось с трудом, словно сквозь плотную, вязкую воду. Но она справлялась. Потому что должна была справиться.

Он ждал ее в трапезной.

Солнечный зал казался ей сегодня непомерно огромным, а стол – пугающе длинным. Мирон сидел на своем привычном месте в торце, и смелый луч, пробившийся сквозь высокое окно, подсвечивал его мощные плечи, превращая шерсть в подобие старинной бронзы, а рога – в нечто витиеватое, как канделябры в его залах. Он не смотрел на нее, уставившись в свою тарелку, но все его тело, каждый мускул были напряжены и чутки к ее приближению.

Медленно, стараясь не выдать слабости в ногах, Ясна прошла к своему стулу. Запах свежего хлеба перебивал все остальные, но на этот раз он не вызывал сладкого наслаждения внутри, лишь остро щекотал ноздри, прогоняя напрочь аппетит. Она опустилась на сиденье и взглянула на его лапы. На толстые, изогнутые черные когти, с которых на столешницу осыпались засохшие песчинки земли из оранжереи. Он только что был там. Спасал то, что она не в силах была уберечь.

Ясна наблюдала, как он управляется со столовыми приборами – этими огромными, нелепыми в его лапах вещицами, которые он, тем не менее, держал с удивительной аккуратностью. Он отрезал кусок драника, окунал в густую, плотную сметану, подносил к пасти. Движения были отточенными, хоть очевидно, что давались не так уж просто. Так он и жил – в рамках строжайшей самодисциплины, отгороженный от мира нетолько стенами замка, но и собственным телом.

Не в силах есть, она принялась разглядывать стол. Рядом с его тарелкой лежало одно из бесчисленных изобретений Мирона – хитрый механизм для масла, переворачивающий крышку. Педантичный гений. Она впервые заметила на столешнице, прямо около его места, вереницу тонких, едва уловимых царапин. Тем временем рядом с ее тарелкой дерево было идеально гладким, словно не тронутым ни годами, ни человеком. Сколько завтраков, обедов и ужинов он провел здесь в полном одиночестве? Сколько раз его когти непроизвольно водили по этому дубу, пока он размышлял о своих формулах, об эссенциях и личной ноше?

«Каким бы он стал?» – пронеслось в голове. Она вновь вспомнила того мальчика с портрета – светловолосого, голубоглазого, с беззаботной ухмылкой. Высоким? Или, быть может, коренастым, жилистым? А характер? Изменился бы его взгляд на мир, стань он другим? Оставался бы он таким же ироничным, колким, но сердечно одиноким? Ясна всматривалась в его профиль, пытаясь уловить следы ночных мучений. После приступов боли он обычно был более вялым, раздражительным. Сегодня он казался… не таким. Сосредоточенным. И, возможно, уставшим – но не от физического изнеможения, а, видимо, от нее. Из-за отравления дистиллятом, слез провала, ее гулкой жалости, которую он, без сомнения, ощущал своим звериным чутьем.

Он закончил трапезу, отодвинул тарелку и, не глядя, коротко бросил:

– Не заставляй себя. Если не можешь есть сейчас – не ешь.