Книга Червонец, страница 75 – Дария Каравацкая

* * *

Мирон сидел в кресле, пока звук ее шагов не сменился щелчком белоснежной двери. Воздух в каминном зале все еще вибрировал от ее слов. «Люблю… как брата». Фраза царапала изнутри, горче любого зелья. Но под этим жжением тлело нечто иное – странное, трепетное чувство, рожденное ее исповедью. Она видела. Всё. И после этого сказала: «Я бы осталась».

Он медленно поднялся и направился в мастерскую. Его шаги по каменным плитам отдавались в тишине гулким эхом. Он запер за собой тяжелую дверь, повернув ключ с глухим лязгом, отгородившись от всего мира. Здесь пахло металлом, горькими травами и чаем с мелиссой – его обитель.

Взгляд упал на рабочий стол, где лежал незавершенный механизм – маленькая музыкальная шкатулка с барабаном и штифтами. Он наделкожаные переходники на пальцы лап, что позволяли более точно работать с мелкими деталями, взял поделку, ощущая приятную шероховатость дерева. «Друг. Брат». Он с силой сжал вещицу, и тонкая деревянная пластинка треснула со звонким щелчком. Он тут же швырнул ее в угол.

Звук «дышащего механизма», как называла его Ясна, обычно приносящий ему некое умиротворение, сегодня ужасно раздражал. Он начал метаться по мастерской, его массивное тело, такое неуклюжее и грузное, натыкалось на стулья, задевало полки. Мысли кружились вихрем, цепляясь за обрывки ее фраз.

«Видела родителей». По спине Мирона пробежал холодок. Значит, она знает. О его вине, которую он так долго носил в себе…

«Видела Агнессу». Стыд, старый и едкий, подступил к горлу. Его высокомерие, его слепая эгоистичная уверенность в своем праве переделывать другого человека – всё это предстало перед ней в самых мельчайших подробностях. И она, видя даже это… осталась.

«Видела себя». Это было самым болезненным. Она проникла в те уголки его души, куда он сам боялся заглядывать. Увидела его отчаянную, жалкую попытку купить себе хоть каплю человеческого тепла. «Я купил ее на год, просто сделка». Эта мысль ржавым, гнилым гвоздем вонзилась в сознание. Не благородный жест, не помощь горюющему купцу, как он пытался врать себе в начале. Торговая сделка за мешок червонцев. Как его отец покупал лояльность, земли, роскошь. Он стал таким же, только прикрывал весь ужас за ширмой мнимой благодетели, помощи бедному купцу.

Мирон подошел к пустому медному тазу с водой, стоявшему в углу для охлаждения механизмов, и заглянул внутрь. В чистой поверхности на него уставилась звериная морда с горящими глазами. Широкий плоский нос, грубая шерсть, витые оленьи рога, отбрасывающие на стену уродливые тени. Чудовище. Внешнее уродство, которое стало лишь отражением уродства внутреннего.

«Она назвала меня светлым, чутким существом…» – прошептал внутри упрямый голос.

Он резко ткнул когтем в свое отражение, исказив его в водяных кругах. Глупая ложь. Это жалость. Она видела его душу и сжалилась. А он… Он позволил этой жалости стать своим дурманом. Он прятался в своем заточении, как улитка в раковине, боясь высунуться, боясь вновь увидеть правду о себе, весь свой внутренний ужас и уродство.

Как же безрассудно она поступила!. Глупо, так опасно и глупо!Но в этом безумии была отвага, которой ему не хватало. Она, будучи пленницей, шагнула в пропасть его души. А он? Десять лет боялся сделать тот же шаг.

Мирон подошел к потайному шкафчику, отпер его и вынул две склянки. В одной – остаток дистиллята, мутная жидкость, отливающая перламутром. В другой – зеленоватый антидот. Он поставил их на стол рядом с глиняной чашкой, из которой обычно пил свой чай перед работой.