Книга Аконит, страница 167 – Ирена Мадир

– Сядь нормально! – рявкнула одна из медсестер, обращаясь к 1923.

Девочка вся сжалась от крика. Ее ножки не доставали до пола, потому она иногда махала ими, что всегда раздражало Долорес Берд.

– Сядь нормально! – рыкнула медсестра снова, добавляя весомый аргумент в виде хлесткой пощечины. Голова 1923 мотнулась, на щеке застыл красный след. Не самое больное наказание, но все же обидное.

5897 почувствовал, как в висках застучало, как захотелось ему отвесить такой же удар Долорес.

– Что ты вытаращилось, чудовище? – Долорес явно была не в настроении. Она пнула табуретку 1923, вытаскивая шприц. – Нормально поставь стул и сядь спокойно!

1923 сползла на пол и послушно вернула табуретку на место, осторожно взобравшись на нее и напряженно следя за Долорес.

– Не пялься на меня! – медсестра схватила скальпель, который всегда носила в своем кармане, и полоснула 1923 по глазам. Девочка взвизгнула от неожиданности.

Ее глаза восстановились к обеду. Из-за действующей регенерации зрачки белели едва заметным светом еще сутки. А 5897 возненавидел Долорес еще сильнее, чем раньше. Хотя не совсем понимал, почему, ведь они кирпичи, а она – человек в белом. Ее отношение к ним – нормально. Ведь так?

Аконит же считал Долорес Берд сумасшедшей, впрочем, других в лаборатории, похоже, и не было. Попробуй сказать кому-то, что хочешь проводить эксперименты над людьми, тем более над детьми. Кто согласится? Только безумцы. Или фанатики. Что в сущности практически одно и то же.

После утренних процедур кирпичей под надзором людей в сером разбивали на группы и вели в три кабинета. 5897 ходил обычно к одному и тому же человеку. Остальные называли его доктором Трумэном.

Он запомнился поджатыми губами и бегающими глазами. Он никогда не смотрел прямо на кирпичей. Наверное, он едва ли не единственный, кто сквозь слово «кирпич» все еще видел детей. Ему было стыдно, но он упорно договаривался с совестью, вводя все новые отравы в тела предоставленных кирпичей.

– Что это? – однажды решил спросить 5897 у Трумэна, когда понял, что тот никого не бьет и не рассказывает остальным, если заметил, как кирпичи переговаривались.

– Что? – Трумэн вздрогнул. Наверное, потому что это было впервые, когда кто-то из кирпичей заговорил с ним.

– Что я выпил? – конкретизировал 5897, кивая на опустевший стаканчик. Жидкость была острой, от нее пекло во рту. Он потреблял ее постоянно, редко переключаясь на что-то еще.

После того как он глотал жгучую жидкость, его отправляли в комнату и закрывали дверь, в которой было круглое окошко, куда иногда заглядывал человек в белом и что-то записывал. А 5897 обычно ложился прямо на пол, не доходя до свернутого одеяла.

– Это яд, – наконец пробормотал Трумэн, избегая смотреть прямо в глаза кирпичу.

Яд. Слово смутно знакомое. Оно явно не означало ничего доброго, впрочем, по действию жидкости 5897 и так понял, что ничего хорошего оно не сулило.

– Аконитин, – уточнил Трумэн неохотно.

И 5897 запомнил. Запомнил, почему кончики пальцев жжет и по позвоночнику поднимаются волны мурашек, почему так знобит, так неровно скачет сердце, перед глазами все плывет, а тело вовсе отказывается слушать, только иногда дергается. Со временем этот яд стал его близким другом. Он больше не кололся, только заставлял прислушиваться к сбивающейся пульсации в висках и сворачиваться в клубок.