Книга Печенье и когти, страница 13 – Флер ДеВилейни

Не пряжа, понимаю я, разворачивая ее между пальцев, — шарф, бесформенный и неровный, но он пахнет теплой ириской. Как она.

Моя, рычит он у меня в голове, пока ее задние фонари исчезают вдали на дороге.

Нет. Этого не может быть. Мне всего тридцать шесть. Большинство оборотней так и не находят свою пару — по крайней мере, пока не достигают расцвета сил.

ГЛАВА 5

Хэйзел

— Снежная буря, черт возьми. Какой заносчивый всезнайка, — бормочу я, прибавляя громкость рождественских гимнов, пока Бинг Кросби практически не заглушает гул мотора. Из печки дует горячий воздух, но из-за окон, приоткрытых ровно настолько, чтобы пропустить веревку, удерживающую дерево, в салоне как угодно, только не уютно.

По крайней мере, он был красив. Широкие плечи, натягивающие фланель, растрепанные ветром светлые волосы, голубые глаза, словно зимнее небо перед бурей…

— Возьми себя в руки, Хэйзел, — говорю я себе, дыша на замерзшие пальцы, прежде чем сжать их еще туже на руле. — Ты приехала за елкой. За елкой. Не для того, чтобы пускать слюни по какому-то лесорубу-богу с топором, у которого даже не хватило воспитания представиться.

Я тянусь через сиденье, роясь в хламе, наваленном на пассажирском — чеки, шарфы, стопка старых библиотечных книг, полпакета имбирного печенья. Никаких перчаток. Идеально. Пальцы уже покалывает, они бледные и одеревеневшие, несмотря на обогреватель. Я доберусь до дома, возьму в ладони кружку с дымящимся чаем, зароюсь под одеяла и сделаю вид, что это маленькое приключение не закончилось тем, что я оскорбила незнакомого мужчину во фланели.

Челюсть сжимается, когда я замечаю небо через лобовое стекло. Цвета стремительно меняются. То, что было полосами оранжевого и розового, уже поглощено синевато-багровым и тяжелым серым. Горы вырисовываются темнее сквозь линию деревьев, пока солнце ускользает из виду, их пики — зазубренные тени на фоне сгущающихся туч. Легкий укол тревоги дергается в животе.

— Все будет хорошо, Хэйзел, — бормочу я, включая дальний свет, пока грунтовая дорога тянется вперед. — Просто добраться до трассы, потом домой. Без проблем.

Елка на крыше глухо стучит на каждой кочке, ветви скребут по машине, словно ногти. Веревка скрипит, но держит. Я смотрю вверх, наблюдая, как нелепый силуэт сосны подпрыгивает на каждом ухабе гравийной дороги, и вопреки себе ухмыляюсь. Лесоруб предупреждал, что она слишком большая. Может, он был прав. Ладно — он был прав. Но она моя. Моя рождественская елка. Мой способ заставить этот дом чувствоваться чем-то иным, кроме зияющей, пустоты без родителей.

Мысль согревает меня, небольшое средство против холода, кусающего кончики пальцев.

Одинокаяснежинка проплывает в лучах фар. Затем другая. Затем еще дюжина, кружась, словно блестки, прежде чем исчезнуть на стекле. Желудок ухает вниз.

— Конечно, он был прав, — ворчу я, наполовину раздраженно, наполовину встревоженно. — Заносчивый, самодовольный, раздражающий…

Кренделек высовывает свою пушистую мордочку из кармана пальто, усы дергаются, глазки-бусинки поблескивают, будто он в курсе шутки.

— Ничего страшного, — говорю я, проводя пальцем по его мягким ушам. — Просто легкий снежок. Мы в порядке.

Деревья возвышаются по обеим сторонам двухполосной грунтовой дороги, гравий хрустит под шинами, тучи сгущаются над головой. У меня есть небольшой участок дикой природы на заднем дворе, но каково было бы жить здесь, по-настоящему среди стихий? Лишь бы занять мысли, пока буря набирает силу.