Книга Печенье и когти, страница 16 – Флер ДеВилейни

— Что ж, будь оно все проклято, — я поднимаюсь на ноги и, пошатываясь, возвращаюсь на водительское сиденье, зубы стучат.

Захлопнув дверь, я засовываю замерзшие руки под мышки, сжимаюсь, дрожа. Кренделек тихо попискивает.

— Оно того стоило? — мой голос срывается, хриплый в тишине. — Приехать сюда так поздно, в такую бурю… ради чего? Ради дурацкой елки? Просто чтобы сидеть в своей слишком пустой гостиной и притворяться, что сосновые иголки и гирлянды могут заменить…

Горло сжимается. Я смотрю на верхушку дерева, качающуюся над лобовым стеклом, его верхние ветви гнутся под напором бури. Замена. Имитация. Нечто, способное заполнить пространство, где когда-то были смех и тепло.

Слезы жгут, горячие на обмороженных щеках.

— Это не вернет их, — шепчу я — дереву, себе, воспоминанию о свете фар, исчезающих в снегу в ту ночь, когда все изменилось.

Верхушка дерева раскачивается из стороны в сторону на ветру, словно насмехаясь надо мной.

ГЛАВА 6

Бенджамин

Почему ты позволил ей уехать?

Голос глухо рокочет в глубине сознания, ощущение, будто когти скребут по ребрам. Он еще никогда не был таким настойчивым.

— Какой еще у меня был выбор? — бормочу я, проходя по сараю, сапоги хрустят по тонкому слою соломенной пыли на утрамбованном земляном полу. Ладони скользят по холодным железным защелкам каждой калитки, проверяя и перепроверяя, черт побери, насколько они надежны. Прошлогодняя метель чуть не сорвала одну с петель, когда Нейтан забыл ее запереть, и мне не нужны сбежавшие животные помимо всего остального.

Ты мог уговорить ее остаться. Уговорить переждать бурю.

— Она будет уже на полпути с горы, прежде чем буря ударит, — спорю я, хотя слова кажутся ненадежными, будто я сильнее пытаюсь убедить себя, чем его. — Есть хороший шанс, что она ее опередит.

Безрадостный смешок вырывается, когда я распахиваю ворота сарая и выхожу на ветер. Температура упала еще ниже за те пятнадцать минут, что прошли с ее отъезда. Я запрокидываю голову, изучая небо. Темные, тяжелые, как железо, тучи нависают низко и плотно, затмевая последний след дневного света — такие, что сулят беду. Несколько хлопьев лениво опускаются, приземляясь холодными и мокрыми на щеки, прежде чем исчезнуть при касании.

Буря приближается.

Не следовало позволять ей ехать обратно. Особенно на тех шинах.

Чувство вины резко скручивает желудок. Он прав. Я видел их — эти лысые подобия шин — когда помогал привязывать дерево к той маленькой ржавой банке, что она называет машиной. Им не место на этой горной дороге даже в ясную погоду, не то что в бурю. И уж точно у нее не было снежных цепей под тем свитером или где-либо еще в машине. Если только она не владеет магией лучше, чем я думал.

— Уверен, с ней все будет в порядке, — лгу я, хватая топор с пояса. Вес знакомый, успокаивающий. — Она даже не знает, кто мы.

Но она наша.

Рык вибрирует в костях, низкий и собственнический, я стискиваю зубы.

— Она не наша.

Бенджамин.

Я игнорирую его, устанавливая полено на старый пень, его поверхность иссечена годами работы. Топор опускается тяжело и точно, раскалывая дерево пополам. Треск эхом разносится по поляне, резкий, как выстрел. Я перебрасываю половинки на растущую кучу и устанавливаю следующее полено, замахиваясьснова и снова, пока пот не выступает на лбу и не впитывается в рубашку, несмотря на режущий ветер.