Книга Нежеланный брак, страница 2 – Катарина Маура

В доме тихо, и хотя он выглядит точно так же, как я его помню, внутри все ощущается иначе. Когда-то наполненный теплом, он теперь кажется пустым. И это бьет так же сильно, как двадцать лет назад.

Часть меня все еще ждет, что мама спустится по лестнице с той нежной улыбкой, которой всегда встречала меня дома. Но этого не случится. И от осознания этого боль накрывает с новой силой.

Я судорожно вдыхаю, но легкие будто сжимаются, не пропуская воздух. Я бы отдал весь мир, лишь бы родители были рядом сегодня. Но знаю — что бы я ни сделал, их не вернуть. И эта мысль окончательно разрывает мою израненную душу.

Я замираю перед отцовским баром и позволяю себе задуматься, каково бы это было — разделить с ним бокал. Какой совет он дал бы мне сегодня? Он обожал Фэй, когда она была ребенком, и вряд ли бы что-то изменилось.

Рука дрожит, когда я беру его лучший виски и подношу бутылку к губам. Алкоголь обжигает горло, но я приветствую это чувство, продолжая бродить по дому, пока не останавливаюсь перед маминым роялем.

Я застываю.В груди — пустота.

Этот концертный рояль был сделан специально для нее — с гербом Виндзоров, выгравированным в золоте на крышке, и палисандровой отделкой, которую она позволила выбрать мне. Инструмент, достойный королевы, которой она была. И я бы отдал все, чтобы услышать, как она играет еще раз. Я бы отдал свою жизнь за ее улыбку.

Делаю еще несколько глубоких глотков виски. На миг мне приходит в голову мысль: что бы мама сказала, увидев меня сейчас? Разочаровалась бы она в том, что я больше не играю?

Мысли вновь возвращаются к Фэй, и я делаю шаг вперед.

Мама полюбила бы женщину, которой стала Фэй. Если не за что-то еще, то хотя бы потому, что она — концертная пианистка, как и наши матери. Она бы приглашала Фэй раз за разом, чтобы играть дуэты в этой комнате. Им бы всегда было о чем поговорить. Она рассказывала бы ей, как учила меня играть. Как мечтала, чтобы я пошел по ее стопам. Если бы я не потерял ее… пошел бы?

Я опускаюсь на скамью у рояля. Ноты нетронуты. La Campanella.Ее любимая. Она не смотрела в лист, когда играла. Ноты оставались здесь только для меня. Это было последнее произведение, которому она пыталась меня научить. Единственное, которое я так и не смог довести до совершенства. Или не захотел.

Я легко касаюсь клавиш. Сердце тяжелеет.

— Я скучаю, — шепчу, зная, что в ответ будет только тишина.

Опустошенный, я снова прикладываюсь к бутылке, жадно глотаю виски. А потом, движимый отчаянием, ставлю бутылку у ног и начинаю играть. Мелодия звучит медленно, неуверенно. Глаза скользят по нотам, и на мгновение я вспоминаю, почему когда-то любил это — еще до того, как звук рояля начал разрывать меня изнутри. Когда музыка была нашей— моей и маминой.

Звук искажен, инструмент расстроен, но, черт возьми, именно так сейчас звучит мое сердце. Разрушенное. Поломанное. Я сбиваюсь, играю грязно, небрежно — и в голове всплывает образ мамы, морщащейся от фальшивых нот. Она бы вздрогнула, услышав, как я ковыряю ее любимое произведение, как запустил ее рояль. А потом бы улыбнулась. Потому что она была такой. Светом. Любовью. Теплом.

С того дня, как я потерял родителей, мой мир погрузился во тьму. И я не уверен, что когда-нибудь выберусь из нее.

Мелодия становится резче, мрачнее. Акустика в этой комнате все еще безупречна, но она не приноситмне утешения. Последняя нота гулко разносится в воздухе, и я выдыхаю, опуская лоб на подставку для нот.