Онлайн книга «Ибо однажды придёт к тебе шуршик…»
|
Принц стоически перенёс процедуру, лишь изредка поджимая губы, так как боль, то и дело, втыкала свои иголочки в гудящий мозг и истерзанное тело, но не проронил ни слова. После случившейся трагедии, разговаривать ни с кем не хотелось. – И всего делов-то! – любуясь проделанной работой, объявил весёлый бородач. – До свадьбы точно заживёт! Подхватив ушат с водичкой и прихрамывая, тюремщик покинул темницу. Засов вновь характерно лязгнул, и самый юный заключённый «башни смерти» остался один на один с действительностью, не предвещающей ничего хорошего. Закутавшись в грязное одеяло, Ярик взглянул на зарешёченное окно, вздохнултяжело-притяжело, и с губ его сорвалось облако пара. «Интересно! – подумал он. – Сколько я здесь? Час? Два? Сутки?» И тогда не громко, но в каменном мешке довольно гулко, проявился его голос, полный безысходности: Сколько исповедей, сколько боли, сколько слёз, Сколько тайн было поведано тебе в ночи? Но как верный, преданный, любимый, чуткий пёс, Ты всё понимаешь, принимаешь, но – молчишь… Слова отражались от стен, звенели под сводами и улетали в ночь к Луне, свет которой, просеиваясь сквозь прутья решетки, рисовал на теле их высочества чёрные квадраты. Господи! Ну почему, откуда столько зла? Отчего там, где любовь, кочуют ложь и смерть? И зачем тогда дарить, чтоб после отбирать? Неужели весь смысл жизни в том, чтобы терпеть? Обхватив колени, наследник престола сидел на кровати, напевал песенку, сочинённую им некогда для одного из представлений, и не сводил глаз с кольца, подаренного Иринкой за несколько минут до смерти. На его лице, испещренном ссадинами от ударов и царапинами, лежала печать полнейшего опустошения. Я вижу тебя. Ты там, на краю Луны И лик твой мерцает светом далёкой звезды. Я скоро к тебе взойду и наши пути Палач наконец скрестит, топор опустив… Звезда моя!… Присев на табурет в самом конце коридора, тюремщик, а вместе с ним и остальные заключённые, запертые в клетушках, безмолвствовали, боясь пошевелиться и смутить поющего. Они вслушивались в слова незатейливой песенки, что безжалостно расцарапывала, казалось бы, зарубцевавшиеся сердечные раны, добираясь до самых потаённых уголков огрубевших душ недавних душегубцев и воров. Может быть, и не в первый раз, но в такую минуту как-то особенно явственно они ощутили, что жизнь, подобно снежку на разогретой до красна печи и в самом деле стремительно тает, утекая в небытие за стенами их последнего прибежища. Песенка меж тем, просачиваясь сквозь решётку, терялась в жадной, чёрной бесконечности, полной тревог и мрачных ожиданий, неверных, как лунная дорожка на глади спящего озера, едва волнуемого ветром. Может быть, театр – только лишь игра детей, А любовь – пустяк и книжная белиберда? Но не может быть свобода пунктом для статей, Рамочкой в законе! Эти вещи – не игра! Ноты срывались с потрескавшихся губ, но королевич лишь основательнее заворачивался в одеяло, растворяясь в воспоминаниях, ибо ничего болееему не оставалось. Видения – всё, чем он был богат в эту минуту – проносились в голове одно за другим, и становилось чуточку легче. Вот они детьми бегают по длинным дворцовым коридорам – играют в пятнашки. Им десять. Иринка смеётся звонко, задористо, а одиннадцатилетний Митя стоит в сторонке, наблюдая за расшалившейся малышнёй, и с неизменной улыбкой похрустывает заветным яблоком. И тут бы задержаться на мгновение, но оно пролистывается, и вот уже, словно бы выхваченный из темени светом маяка, явственно проявляется их первый поцелуй в замке шуршиков. Губы… Они всё ещё ощущают ни с чем не сравнимую мягкость и нежность их соприкосновения с губами любимой. А уж как она стояла на балконе в бледном свете Луны? – и говорить нечего! До чего же фантастически ветер развевал её длинные волосы! А Митька? Как нелепо он пытался сымпровизировать объяснение в любви! Впрочем, пытался ли? Нет! Этот хитрован определённо издевался над ним. Ну, конечно же! |