Книга Шарм, страница 129 – Трейси Вульф

Грейс киваети шепчет:

– Все нормально.

Я тоже киваю, и мои губы постепенно перемещаются с ее ладони на мягкую тонкую кожу внутренней стороны ее запястья. Я лижу ее, чтобы смягчить боль от предстоящего укуса.

Ее опять пробирает дрожь, она резко втягивает в себя воздух, и тут я кусаю.

Мои клыки пронзают ее кожу и мышцы и прокусывают вену. И ее кровь – густая, заряженная энергией, восхитительная – перетекает из нее в меня.

За двести лет моей жизни ничто никогда не имело такого чудесного вкуса.

– Грейс –

Я не знаю, каких ощущений я ожидаю, когда Хадсон кусает меня, но определенно не той бури чувств, которая бушует сейчас в моем теле.

Жар, холод, ощущение силы, ощущение слабости, уверенность, смятение, внутренняя потребность – такая острая. Моя потребность? Или Хадсона? Я не могу их различить – и не могу понять, есть ли между ними разница, – пока наши эмоции усиливают свой накал и сливаются в могучую симфонию потребностей и желаний, которая грозит заставить меня упасть на колени.

Но я знаю – если я сдамся, если позволю себе упасть, Хадсон остановится. А для этого еще рано, слишком рано, если учесть то, как он сдерживает себя.

А если я испытываю такие чувства сейчас, когда он ведет себя так осторожно, что же будет, если он перестанет сдерживать себя? Если он позволит себе пить мою кровь так, как – я это знаю – он жаждет?

Я могу определить это по его рукам, держащим мою руку – они дрожат от усилия сдержать жажду.

Я слышу это по его дыханию – медленному и ровному.

Я чувствую это по напряжению ее тела, пока он припадает к моей руке, беря у меня ровно столько крови, сколько необходимо ему, чтобы выжить.

И хотя часть моего сознания признательна ему за сдержанность, за его осторожность, другая – глубинная – часть моего естества желает, чтобы он сбросил цепи, которыми сковал себя, чтобы он просто дал себе волю.

Я не знаю, откуда во мне берется это желание, и не подвергаю его сомнению – только не сейчас, когда я тону в волне наших общих эмоций.

– Хадсон, – шепчу я, потому что не могу не произнести его имени. Оно бурлит в моей крови, пронзает мою душу, создает связь между нами, к которой я, кажется, не готова, но которой я внезапно начинаю отчаянно жаждать всем своим существом.

При звуке своего имени он поднимает голову, и его взгляд встречается с моим. В нем чувствуются отстраненность, тактичная дистанция, и на мгновение мне начинает казаться, что я неправильно его поняла. Что все эти эмоции, бурлящие во мне, принадлежат только мне самой. Но чем дольше мы смотрим в глаза друг другу, тем яснее я осознаю, что его отстраненность – лишь маска. Под ней скрывается отчаянная внутренняя потребность, такая же, как та, которая в эту минуту терзает и меня.

Глаза Хадсона, глядящие в мои, темнеют, и он перестает пить мою кровь и начинает отстраняться.

Но ещеслишком рано. Он еще не готов, и – что бы он там ни думал – не готова и я сама. Так что вместо того, чтобы позволить ему перестать, я протягиваю руку и кладу ее ему на голову.

Он замирает, и в его глазах, прикованных к моим глазам, появляется вопрос. Я улыбаюсь в ответ, и на мгновение – всего лишь на мгновение – позволяю ему увидеть все то, что пылает во мне. Хорошее. Плохое. Боль и исцеление.

Хадсон рычит и начинает по-настоящему пить мою кровь – так, как он ее еще не пил.