Книга Синие бабочки, страница 79 – Джек Тодд

Вот меня и унесло. Далеко и надолго, что уже не вернешься.

Замок щелкает, дверь приоткрывается, и я уверенно толкаю ее вперед и прохожу в аудиторию, не поднимая на Рида глаз. Боковым зрением все равно замечаю, что он сидит в кресле у себя за столом, чуть откинувшись на высокую спинку. На шее у него тот самый зеленый шарф. Черт бы его побрал.

Как и каждую пятницу, я сажусь за ближайший к кафедре стол и бросаю сумку рядом. Доставать ноутбук нет смысла, остается лишь смотреть на собственные бледные руки и нервно переплетать пальцы. Могу ли я?.. Несмело поднимаю взгляд на Рида и замираю, чуть приоткрыв губы. Он смотрит прямо на меня, приподняв уголки губ, и будто бы отлично знает, какая дрянь крутится у меня в голове.

Страх. Желание. Страх. Желание.

Хочется рвануть к нему и встряхнуть за плечи, а потом впиться в тонкие бледные губы и запустить пальцы в идеально уложенные светлые волосы. Или спрятаться в дальнем углу аудитории и сделать вид, что меня здесь нет. А может, позорно выбежать в коридор и вернуться в общежитие.

Но я не делаю ничего. Сижу и, кажется, забываю дышать. Сердце в груди – и то будто остановилось, перестав качать по организму кровь. И давящая тишина в аудитории не дает успокоиться, только усиливает нервозность и заставляет ерзать на стуле, покусывать губы и смотреть куда угодно, только не в глаза Риду Эллиоту. Как он это делает? Достаточно всего одного пристального взгляда, чтобы в голове начал стелиться туман и осталась единственная мысль: рядом с ним мне нравится гораздо больше, чем без него.

Как это вышло? Когда? Я не заметила, как бесконечные сообщения стали неотъемлемой частью моей жизни. Не почувствовала, как привязалась к его голосу и манерам, как привыкла к тому, что он постоянно следит за мной и знает о каждом моем движении. Даже к тому, как он смотрит на меня, когда думает, будто я не вижу. Странно. Тепло. Жадно. Жестоко. Так, как может смотреть только настоящее чудовище.

И этот взгляд превращает меня в бездумное желе. Внизу живота приятно покалывает, и собственное желание раздражает сильнее всего остального. Я должна ненавидеть его. Должна избегать его. Должна сопротивляться. Но я не хочу.

– Ты чудесно выглядишь, когда борешься сама с собой, дорогая Ванда, – произносит Рид с удивительной нежностью в голосе, а потом скалится. До чего же отвратительный человек. До чего привлекательный. – Но ты проиграешь.

Проваливай из моей головы, Рид. Отпусти меня. Я больше не могу.

Но вместо этого я хмурю брови и поджимаю губы, будто это хоть как-то поможет. Снова ерзаю на стуле и не знаю, что лучше сделать: гордо вздернуть нос и послать его к чертям или все-таки подняться из-за стола и подойти. Он же даже не делает вид, что собирается чему-то меня учить – проектор выключен, на маркерной доске ни слова, а на столе лежат лишь пара папок и длинная пластиковая указка. Хорош профессор.

Да, действительно хорош. Чего стоят высокие скулы и надменная манера изображать из себя последнюю сволочь. Боже, я потеряна для этого мира. Меня уже не спасти. Я опускаю голову и делаю вид, будто мне не хочется не то что отвечать Риду, но и смотреть на него.

Только он знает, что это не так. Видит. Чувствует.

Как хищник чует добычу за много миль, так и Рид чует мой страх, причудливо смешавшийся с желанием. И после проклятого рождественского бала стало только хуже: стоит немного отвлечься, и перед глазами всплывают приоткрытые в удовольствии губы Рида, вспоминается его тяжелое дыхание и солоноватый вкус у меня на губах. Его чертов член, упирающийся мне в глотку.