Книга В разводе. У него вторая семья, страница 53 – Тая Шелест

– Пока что я понимаю только одно...– говорю без эмоций, вытягивая руку из ее захвата,– вы снова пытаетесь загребать жар чужими руками. Ничему вас жизнь не учит, Вера Семеновна, а чужое несчастье счастливой не сделает. Как вы были манипуляторшей, так ею и остались до сих пор. И вряд ли что изменится дальше. Оставьте это все и просто живите с результатами того, что натворили. Это мой вам совет. А своими «исправлениями» вы можете только усугубить все еще больше.

Бывшая свекровь смотрит на меня так, как не смотрела никогда в жизни. Кажется, что именно сейчас я вижу ее настоящей – морщинистое лицо с не по-старчески яркими голубыми глазами осунулось, губы дрожат, руки все еще протянуты в мою сторону, как к последней своей надежде.

Но о надежде надо было думать раньше. Тогда, когда возомнила себя творцом, решая за других и ломая судьбы. А теперь только терпеть последствия, которые не исправить.

– В конце концов у вас есть муж, – улыбаюсь слабо, – который вас очень любит, он признавался мне недавно. Неужели этого вам мало?

– Ты многого не знаешь про нашу семью, Аля. Очень многого, – хрипит она, утирая влажные глаза, – в частности того, что когда-то мой дорогой Аскольд Петрович попрекал меня тем, что не родила ему больше детей. Мой муж хотел сыновей, много, чтобы было кому завещать всё его имущество, чтобы было кем гордиться, кто преумножит накопленное десятилетиями...

– И вы решили компенсировать свой просчет за счет внуков?

– Решила, да! И компенсировала! Только Мирон и Илья вообще не интересуются ничем. Это твои девчонки поставили цель и добиваются, вон, специалистки с дипломами... а эти двое тиктоки снимают, да вейпы курят, два дурака-двоечника.

– А вы попробуйте и им денег пообещать, – предлагаю без тени иронии, – быть может, задумаются и пересмотрят свои приоритеты.

Развернувшись, иду в сторону столовой. Свекровь за мной не идет, и слава богу. Возвращается к Вере.

Быть может, мне надо быть добрее к людям... но в последнее время, кажется, наоборот, я слишком мягка. И мою доброту принимают за слабость.

В столовой наблюдаю, как мне собирают на поднос тарелку разваристой каши, ароматный какао с зефирками и кусочек хлеба с сыром. Несу всё это в палату, вспоминая, как тысячу лет назад лежала так же в больнице с Верой,когда у нее было подозрение на туберкулез. Подозрение не оправдалось, но я помню эти несколько дней, когда мы засыпали в обнимку. Я дышала запахом ее волос, целовала в сладкую макушку и шептала сказки, пока дочка не уснет.

Где теперь те времена? Почему теперь все изменилось настолько сильно, настолько кардинально?

Подозреваю, потому что мои дочери слишком много общались со своей любимой бабушкой Верой. И это общение не могло не отразиться на их характере. В чём-то они похожи на меня, а в чём-то на неё, и это вряд ли как-то можно было предотвратить. Гены пальцем не задавишь.

Как и не запретишь дочкам общаться с деструктивной бабулей. Они уже взрослые, сами знают, что делать и как поступать.

Возвращаюсь к палате. Дверь закрыта. Со вздохом ставлю поднос на подоконник и тянусь к ручке, когда слышу доносящиеся из комнаты голоса:

– Ты должна сделать что-то, Вера. Повлиять на мать, чтобы она задумалась. Ты же видишь, какая она упрямая. Обиделась и всё, хоть трава не расти, – причитает Вера Семеновна.