Книга Предатель. Сердце за любовь, страница 41 – Лия Латте

— Конечно! – он крепко, до хруста костей, пожал протянутую руку. – Говорите, что нужно делать! Я готов на все!

Стас улыбнулся хищной, довольной улыбкой.

— Для начала – иск в суд. Мои юристы все подготовят в кратчайшие сроки. От вас потребуется только ваша подпись и… правильные, убедительные показания в суде. А остальное – моя забота. Вот, кстати, аванс на мелкие расходы, — Стас небрежно бросил на стол несколько крупных купюр. — И телефончик хорошего юриста. Скажете, что от меня. Он уже в курсе.

Месть была близка. И она обещала быть очень, очень сладкой. Игорь почувствовал давно забытый азарт. Игра началась. Он сгреб деньги со стола, чувствуя себя почти всемогущим.

Максим был в реанимации уже третий день. Третий день бесконечного ада, сотканного из монотонного писка медицинских мониторов, резкого запаха лекарств и моего липкого, удушающего страха, который сжимал горло ледяными тисками.

Состояние стабилизировалось, говорили врачи, но оставалось стабильно тяжелым. Каждое утро начиналось с судорожного вопроса, обращенного к первой попавшейся медсестре: «Как он? Что с ним?», каждый вечер заканчивался беззвучной, отчаянной молитвой: «Господи, только бы выжил, только бы выкарабкался».

Марк сдержал слово. Он появлялся несколько раз в день – иногда в мятом хирургическом костюме, смертельно уставший после многочасовой операции, с темными кругами под глазами, иногда в строгом деловом, возвращаясь с каких-то бесконечных совещаний и встреч.

Он заходил в реанимацию, подолгу говорил с лечащими врачами, изучал показатели на мониторах, а потом находил меня в коридоре или в маленькой, душной комнате ожидания. Его отчеты были краткими, предельно деловыми, лишенными всяких эмоций:
«Давление стабильно, в пределах нормы»;
«Температура немного снизилась, это хороший признак»;
«Реакция на антибиотики есть, но пока слабая».

Он не сюсюкал, не раздавал ложных надежд, не пытался утешить банальными фразами. Но его спокойная, почти нечеловеческая уверенность, его абсолютный профессионализм действовали на меня почти гипнотически. Я цеплялась за его слова, за его присутствие, как утопающий за соломинку. Я знала, что он делает все возможное, и это немного приглушало мою всепоглощающую панику.

Я почти не отходила от дверей реанимации, став похожей на тень. Спала урывками в своей временной квартире, но даже во сне видела бледное лицо Максима, слышала тревожный писк приборов.

Ела механически, заставляя себя проглотить хоть что-то, не чувствуя вкуса еды. Мир снова сузился до этого больничного коридора, до мучительного ожидания новостей, до коротких, выверенных фраз Марка Орлова. Я верила, что Максим справится. Он должен. Он – все, что у меня осталось в этой жизни.

Утром четвертого дня, после очередной почти бессонной ночи, я спустилась в больничный кафетерий за кофе. Руки дрожали от усталости и хронического нервного напряжения. Горячий, горький напиток обжигал горло, но не приносил ни бодрости, ни утешения.

Я сидела за столиком у окна, тупо глядяна спешащих мимо людей – врачей, медсестер, посетителей с озабоченными лицами. У каждого была своя боль, своя тревога. И тут ко мне подошел мужчина в строгом, идеально отглаженном костюме с официальной папкой в руках. Сердце пропустило удар, предчувствуя недоброе. Я его не знала.