Книга Сдавайся, страница 148 – Наталья Юнина

— Только попробуй. Клянусь, на жопу не сядешь.

— Всегда хотела узнать, каково это — горящая попа.

— Ты в курсе, какая там температура?

— Если днем двадцать три, то все норм, — слышу ругательства позади себя и Крапивин тут же пытается поймать меня за руку, но я оказываюсь более ловкой.

Захожу в воду по колено и, от отрезвляющей воды, из меня невольно вырывается парочка матов.

— Считаю до трех. Или выходишь или те…

— Выйду исключительно на твоих руках, — не даю ему договорить и ступаю глубже.

— Что отделяет голову от туловища, Сонечка? — не отводя от меня взгляда, произносит Крапивин, снимая с себя одежду.

— Шея?

— Неправильный ответ. Правильный ответ — топор.

Я только успеваю сделать рывок в глубь воды, когда Крапивин с разбега ныряет ко мне.

Ему не требуется никаких усилий, чтобы моментально поймать мое, трясущееся от холода, тело за руку. Несмотря на то, что я замерзла, получаю какое-то дикое, неподдающееся логике, удовольствие от происходящего.

И то, что Крапивин совсем не нежно обхватывает меня за шею, подтягивая к себе, ничуть не смущает.

— Про жопу помнишь? — угрожающе шепчет мне в губы.

— Помню, помню, — усмехнувшись, произношу я, шаря рукой по его телу. — А ты помнишь, что ты еще молодой и вряд ли совершал поступки, которые присущи молодым людям? Может, стоит начать? — чувствуя, что сейчас он непременно ляпнет что-нибудь занудно-умное, я моментально пресекаю это, требовательно целуя его в губы.

Толкаюсь языком в его рот, обхватив ногами его торс. И Крапивин все же сдается, отвечая на мой поцелуй, сжав ладонями ягодицы. Хорошо. Блин, как же хорошо! Оторвавшись от его губ, я все же произношу:

— Ты знал о том, что планируется мое похищение, мог отомстить предполагаемому обидчику, разрушившему, по твоей версии, жизнь твоей семьи, дав этому случиться. Но ты этого не сделал. И если бы не ты, получается, я попала бы к какому-то мерзкому мудаку Горелкину. Так? Ты, получается, мой спаситель, что ли, а Крапивин?

— Не так. Во-первых, Горелов. Это он, кстати, когда-то заказал моего отца. Они втроем были сначала что-то типа друзей, потом наоборот, — охренеть. — Я сделал это, чтобы насолить твоему отцу, чтобы он мучился в неведении, а не потому что думал о тебе.

— Ты сейчас такой момент испортил.

— А надо было сказать, что я влюбился в тебя вот прям с первого удара в яйца, когда ты залезла ко мне в дом? О, да, это было бы романтично. Будем считать, что так и есть. Сейчас я прям ощущаю аналогичные впечатления.

— Ты о чем?

— О содержимом моих трусов. И в обоих случая, ты являешься виновником моих скорбящих яиц то от удара, то от холода, — из меня непроизвольно вырывается смех.

— Ой, бедненький мой, скукожились наши яички? Это ж, получается, и писечка не встанет?

— Писечка?

— Ой, писюнчик, разумеется.

— Писюнчик?

— Забыла, какой-то ты заколебушек. Конечно же… писюнище! Корневище!

— Вовремя закрытый рот — залог успешных отношений.

— И не гово…

Договорить я не успеваю, Крапивин затыкает мне рот поцелуем, крепче сжимая ягодицы и несетна выход к берегу.

Я думала, было холодно в воде. Да фиг там. Стоило нам только выйти на сушу, как я моментально замерзаю в два раза сильнее. Совершенно незаметный до этого ветер, сейчас обдает кожу лютым холодом. И если бы не мое прижатое тело к Крапивину, я бы замерзла еще сильнее. Он несет меня аккурат до палатки, ставит рядом на траву и заталкивает внутрь под Тишин внезапно возникший лай. Сам же куда-то уходит.