Книга Сдавайся, страница 151 – Наталья Юнина

— Что?

— Поцарапала, — ну, конечно, «поцарапала», когда он был сзади. Закрываю глаза, пытаясь подавить в себе непрошенную улыбку.

— Я тебя тоже, — шепчет мне в губы.

— Поцарапал? — не выдерживаю, открывая глаза.

— Да.

— Сильно? — усмехаюсь в ответ.

— Аномально сильно.

Всего три месяца жизни вне дома, в котором я провела всю свою жизнь, а чувство такое, что не была здесь вечность. Вроде мое, но уже и… не мое. Странные ощущения. Несмотря на хорошее настроение, становится чуточку грустно. В доме Крапивина, в котором я бываю редко из-за расстояния до университета, я чувствую, черт возьми, больше трепета. Наверное, так не должно быть, учитывая, как началось времяпровождение в его доме.

Наверное, так и стояла бы, рассматривая украшенный вход новогодними гирляндами, если бы мне в плечо не прилетел снежок. Только занятые руки не дают мне ответить от души младшенькому.

— Что за криповый шарф? Ты как из хоррора вылезла. А шапка? Ты же их никогда не носила. Полный кринж.

Ей-Богу, были бы свободны руки, вмазала бы. У меня два вопроса к самой себе. Когда я стала, как папа, ненавидящей, как и он, молодежный сленг, хотя всегда с радостью им пользовалась, чтобы его подстебывать И второй не менее животрепещущий вопрос: это все результат крайне тесного общения с занудным гением? А одежда?

Если проанализировать, шапку я и вправду никогда не носила по доброй воле. Одеваться по погоде, а не как жертва будущего пиелонефрита, я начала аккурат после болезни, которую я, конечно же, подхватила после мимолетного заплыва. Все дело в тяжело перенесенной болезни или в том, что я просто перенимаю все от Крапивина?

— Кринж — это твое отражение в зеркале. Милый олень, тебе идет, — не скрывая сарказма выдаю я, обводя взглядом фигурку сохатого. — Что ты такого натворил, что с утра пораньше украшаешь дом?

— Училка поймала нас с сигаретами. Предков вызывала.

— И?

— И мама папе не сказала, взамен я украшаю все и делаю вид, что мне это нравится.

— Ой, бедненький ты мой.

— В точку. Скоро им и стану.

— В смысле?

— Мне кажется, мама беременна, — это что еще за фигня?! — Вот и у меня был такой же фейс, когда я это узнал.

— С чего ты решил?

— Сам слышал. Она так и сказала папе «когда родится маленький, тогда ты снова станешь душкой».

— А то ты не знаешь, что мама любит прикалываться.

— Это да, но тон у нее был серьезный. Да и она ест много. Я вчера вечером спустился похавать, а она на кухне разделывает селедку. Я потянулся за кусочком, а она меня ударила по руке со словами: «это мое».

— Потомучто твой кусочек — это целая, нафиг, сельдь. Она просто чистила ее для себя, а не для такого вандала как ты, вот и шибанула по твоим клешням.

— Ну, раньше-то не била, а делилась.

— Она просто любит рыбу. Не паникуй.

Мой братец на удивление услужливо открывает мне дверь, сам остается разбираться с оленем. Не сказать, что новость о возможной маминой беременности меня расстроила, но могу себе признаться в том, что я хочу быть единственной дочкой.

У кухни стопорюсь. На носу двадцатиоднолетие, а я по-прежнему хочу подслушивать, как Саша. Благо, что без стакана.

— Ты давно заглядывала в холодильник? — недовольно бросает папа

— Только что. А что?

— Тебя там ничего не смутило?

— Смутило, что мало еды и нет селедки. А тебя что? — О Господи, реально беременная?!