Книга Разбитая осколками, страница 75 – Айрин Крюкова

АРИЯ

Я быстро вырвалась из его объятий, будто горячая ладонь обожгла спину, и оторвалась не только физически, но и всем нутром. Сердце стучало так громко, что казалось, оно было слышно в пустой квартире.

— Что ты делаешь? — чуть ли не крикнула я. Голос оборвался на последнем слове, но в нём было всё: и обвинение, и страх, и ярость, и усталость от постоянного напряжения, которое он приносил с собой каждый раз, как появлялся у порога. Мои пальцы всё ещё дрожали, ладони пахли кофе, но я старалась выглядеть так, как будто мне всё равно. Только глаза предательски блестели.

Он молчал. Его молчание было гладким, как лёд. На нём не читалось ни извинения, ни смущения. Только безмятежность того, кто уверен в своей правоте. Это молчание действовало на нервы сильнее любых обвинений.

— Если ещё такое повторится, выйдешь на порог! — сказала я — в голосе была не угроза, а приказ матери, у которой сдали последние нервы. Я знала, что на него подействуют даже такие простые слова. Он не любит выглядеть смущённым, пойманным в неподобающем жесте.

Он тихо стиснул зубы, не сказал ни слова. Только небольшая дрожь пробежала по его щеке как знак, что внутри у него кипит, но наружу он выпускает холодную маску.

— Пожалуйста, сядь на своё место, — сказала я уже тише, почти умоляюще. — Я и так с трудом выношу твоё присутствие.

Он оглядел меня с полуулыбкой, в его губах проскользнула та лёгкая насмешка, что всегда давала понять: он видит мою слабость и готов этим воспользоваться.

— А ведь раньше ты не реагировала так, — сказал он ровно, будто констатировал факт.

— Это раньше! — вырвалось у меня. — Меня тошнит от тебя! — слова рвались из горла и жгли; целый год я лечила раны, собирала себя по частям, а он теперь вошёл и претендует на куски моей жизни, как будто так и должно быть.

Он приподнял бровь, и в его тоне появилась издёвчивое любопытство.

— Уверена? — спросил он, словно проверяя гипотезу. — Тогда почему ты так дрожишь?

Я застыла. В этот вопрос будто вложили зеркало. Я сама почувствовала это предательское дрожание. Вдруг действительно стало видно всем: я не каменная статуя, а человек с нервами и страхами. Почему я реагирую так остро? Почему при его прикосновении внутри всё содрогается? Стыд и раздражение слились воедино.

— Я не… я не дрожу! — выдавила я, потому что нельзя было позволить ему увидеть слабину. — Это от злости.

Он лишь усмехнулся — коротко, сверху, будто на моё объяснение можно было положить крест и идти дальше. Затем спокойно сел на стул, устроился, как будто здесь был всегда, как будто это его стул не менее родной, чем мой дом. Его спокойствие действовало на меня раздражающе: хотелось развернуться и просто выставить его за дверь, но рассудок напоминал о другом.

Я взяла чашку с кофе, которая дрожала в моих руках, и поставила её на стол. Звук фарфора такой обыденный, будто дал мне точку опоры в хаосе мыслей. Сердце всё ещё колотилось, но я понимала: сейчас эмоции не помогут. Нужно действовать холодно и разумно — ради Теи.

Мне хотелось схватить его за ворот и выкинуть на улицу, закрыть дверь и никогда не открывать её для этого имени. Но я знала правду: это невозможно. Его власть — не только его самоуверенность, но и ресурсы, и связи. И если он действительно решит идти «по закону», я не смогу решить судьбу дочери лишь криком и силой. Потому я села и говорила спокойно, планируя шаги в тишине перед бурей.