Книга Развод. Счастье любит тишину, страница 74 – Анна Барс, Юлия Пылаева

— Я не хочу расстраивать родителей дополнительными деталями моей не складывающейся жизни! — выпаливаю я, потому что Можайскому удалось задеть меня за живое.

— Я очень сомневаюсь, что в тот момент ты у себя в голове точно так же всё анализировала, — снисходительно произносит он. — Тебе нужна была помощь, и ты обратилась к тому, кто, по твоему глубинному убеждению, мог тебя защитить. Мне. Ты звонила мне, Алиса.

— Звонила, да, — цежу сквозь стиснутые зубы. — И жалею об этом!

— Жалеешь? — в его тоне слышна насмешка. — А не потому ли, что та ситуация ярко показала, что между нами всё ещё что-то есть? И это что-то выходит за рамки дружеских отношений родителей Наташи.

Гад! Надо же, какон всё взял и закрутил.

— Я подытожу, — не успокаивается он. — Ты позвала на помощь, а я, бросив всё, примчался. Это не про бывших. Не про дружбу. И не про прочий шлак, в котором ты пытаешься меня убедить. Всё куда более прозаично, Алиса. И бумажкой о разводе тут не прикроешь.

Его слова вынуждают меня ахнуть и подавиться возмущением.

— Не бумажкой о разводе, а непосредственно фактом развода! Мы с тобой официально разведены!

— И что? — он нависает, давя своей внутренней силой. — И что? — повторяет. — И ничего. Этот развод произошёл для галочки, чтобы ты успокоилась и получила сатисфакцию.

Клянусь, если бы у меня под рукой было что-нибудь тяжёлое…

— Короче так, я уже понимаю, что прийти сюда было ошибкой. Но всё же повторю: Богдан, между нами больше ничего нет, — отчеканила я, чуть сильнее прижимая руки к груди, — было, да, но всё давно прошло. Я понятно изъясняюсь?

— Ты изъясняешься как ребёнок, Алиса, — бьёт словами он. — И звучишь так, будто самой себе любыми путями хочешь это внушить, — он подходит ещё ближе, и теперь в его голосе появляется низкая, почти хриплая нота. — Но знаешь, что говорит громче всех твоих слов? То, как ты на меня смотришь.

— И как же я на тебя смотрю? — бросаю я, стараясь, чтобы в голосе звучал вызов, но чувствую, что дыхание стало дрожать.

— Как на мужчину, которого всё ещё любишь, — говорит он тихо, и каждое слово будто прикасается к моей коже.

Мне хочется наорать на него! Ей-богу, надо было стушеваться под взглядом секретарши, развернуться и уйти, но нет.

Спину прошибает горячей испариной, я незаметно обдуваю щёки, что горят, и говорю:

— Не льсти себе, — фыркаю я и отвожу взгляд.

Но тут Можайский делает ещё шаг вперёд, последний, и теперь между нами всего несколько жалких сантиметров, а запах его парфюма, тёплый и пряный, накрывает так, что я почти физически ощущаю, как память тянет меня назад, во времена, когда я питала к мужу безграничную любовь.

— Про какую лесть речь? — он чуть наклоняет голову, стараясь поймать мой взгляд. — Я это чувствую.

Я отступаю, а он идёт на меня, и получается так, что я спиной упираюсь в запертую дверь и понимаю, что дальше идти некуда.

— Богдан… — произношу я, и голос мой уже не такой твёрдый, как минуту назад.

Он ставит ладонь на стену рядом с моим лицом,его другая рука ложится мне на талию, и я чувствую, как от этого прикосновения по спине пробегает дрожь.

А мне нельзя дрожать в его руках!

Нельзя!

— Ты дрожишь, — констатирует он тихо, и я ненавижу себя за то, что он прав.

— Так это от злости, — отвечаю, но губы предательски дёргаются, выдавая меня.