Книга Притворись моей, страница 42 – Эмилия Грин

— Наверное, Паша сегодня на спортивной машине… — предположила я, припоминая, что вчера видела его красный спорткар, припаркованным во дворе.

— Наверное! Ну, и правильно, что ты не поехала на работу! Я сразу сказал сыну — учитывая ваш новый статус, тебе лучше уволиться.

Учитывая наш новый статус… Господи, как же надоела эта нелепая ложь!

— Пашка, знаешь, что мне ответил? Говорит, Маша у меня незаменимая! — мужчина хохотнул. — А что будет, когда за внуками мне пойдете?

Незаменимая… Ох!

За внуками!

— Роман Константинович, будете завтракать? — предложила я, чтобы перевести хоть немного дух — все эти откровения доводили до исступления, однако я до сих пор не решалась открыть ему правду.

Почему? Хотя бы потому, что Левицкий заварил эту кашу… Пустьтеперь сам объясняется со старшим родственником, а мне и бабушки с мамой хватит…

— С удовольствием! — улыбка на губах мужчины стала только шире. — Признаться честно, я и сам планировал пообщаться с тобой тет-а-тет, а тут вон как удачно совпало!

— Со мной? — переспросила я, когда он разместился за столом.

— Ага! — Левицкий-старший лукаво мне подмигнул.

— А о чем? — подойдя к плите, я обнаружила там сковородку с румяными сырниками.

— О моем сыне, — произнес мужчина, наблюдая за тем, как я сервирую стол.

На некоторое время в помещении повисла неловкая тишина. Мои мысли разбегались в разные стороны, и никак не выходило их собрать…

— Машенька, — напряженно начал Роман Константинович, когда, включив чайник и поставив перед ним тарелку с завтраком, я уселась напротив. — Я должен тебе кое в чем признаться… Это очень важно.

Левицкий-старший нахмурился, внимательно всматриваясь в мое лицо.

— В чем вы хотите признаться? — неопределенно произнесла я себе под нос.

Грустная улыбка тронула потрескавшиеся мужские губы.

— Полагаю, ты догадываешься, что разговор пойдет о моем сыне?

Я кивнула.

Роман Константинович вздохнул, очевидно, собираясь с мыслями. Наконец, он сделал глоток чая, и, поправив запонку, негромко начал.

— Я состоялся как бизнесмен и общественный деятель, но я полностью провалился как муж и отец, — сверля меня прямым взглядом, мужчина напряжённо стиснул челюсти. — Дети — это ведь зеркала, в которых мы видим собственное отражение… Увы, наблюдая за Пашей, мне совсем не нравится то, что я вижу.

Я сделала странный жест рукой, совершенно не понимая, к чему он клонит, и зачем вообще затеял этот разговор?

— Маша, мой сын рассказывал тебе что-нибудь о том периоде, когда не стало его мамы? — собеседник нервным жестом провел кончиками пальцев по гладковыбритому подбородку.

Его губы сжались в твердую линию, ноздри затрепетали.

— Нет, — опуская взгляд, пробормотала я.

— Так я и думал, — Левицкий-старший тяжело вздохнул. — Однако, если ты собираешься связать с ним свою жизнь, то должна знать, — он сделал паузу, — потому что… Как бы эта история не вылезла вам боком…

Что еще за история?

— О чем вы? — поинтересовалась я, с нескрываемой тревогой.

Роман Константинович кашлянул в кулак.

— Светланы не стало, когда Паше было тринадцать. Он до сих пор не может мне этого простить…

— Но…? — я развела руками, окончательно растерявшись. — Причем здесь вы? — почти беззвучно вытолкнула вопрос.

— Он никогда не признается, однако, я чувствую, сын до сих пор винит меня в смерти Светы.