Книга Не отдавай меня ему, страница 18 – Лия Султан

«Плохой знак», — отчего-то проносится в голове, но я отгоняю эту мысль.

Я стараюсь стряхнуть с плеч напряжение прошедшего утра, но внутри всё ещё дрожит — от волнения, от страха, от странной радости, которую я боюсь признать.

Приезжаю к полудню и тихо вхожу в дом деверя. Из кухни с подносом выходит Джала, и, увидев меня, вздыхает. Её лицо неспокойно, глаза полны тревоги. Она берёт моё пальто и шепчет, наклоняясь так близко, что её дыхание касается моего уха:

— Они здесь. Твой отец и мачеха. Приехали раньше. Я уже позвонила Джафару, он выезжает.

Моё сердце проваливается куда-то в бездну. Я киваю, сглатывая комок в горле. Так скоро. У меня нет ни минуты, чтобы подготовиться, собраться с мыслями.

Делаю глубокий вдох и вхожу в гостиную.

Отец сидит в большом кресле. Он напряжён и выглядит усталым. Увидев меня, поднимается, и в его глазах я читаю смесь облегчения и беспокойства.

— Здравствуй, папа, — подхожу,обнимаю его, чувствуя знакомый запах табака и его одеколона. Целую в щёку.

— Здравствуй, дочка, — он гладит меня по плечу, но в его прикосновении нет прежней ласки.

Затем я поворачиваюсь к мачехе. Она сидит на диване — прямая и неумолимая, как всегда. Её руки сложены на коленях, на лице — маска холодного неодобрения. Я подхожу и склоняюсь, чтобы обнять её.

— Здравствуй, мама, — говорю я, целуя её в щёку.

Её тело остаётся жёстким, она едва отвечает на приветствие. Когда я пытаюсь отойти, её рука хватает меня за запястье — не сильно, но достаточно, чтобы остановить. Её узкие и колкие глаза впиваются в меня.

— Латифа, — каждый звук её голоса отточен, как лезвие. — От тебя мы такого не ожидали. Какой пример ты подаёшь моим дочерям?

Я замираю, не в силах пошевелиться.

— Как ты могла так нас опозорить? Уйти от мужа? — она произносит это слово «мужа»с таким почтением, будто Заур — святой. — Почему я должна краснеть за тебя перед твоей свекровью? Весь район, наверное, уже судачит. Ты думала о своём отце? О нашей семье? О младших сёстрах?

Каждое её слово — как пощёчина. Тепло, которое жило во мне после визита к врачу, мгновенно испаряется, сменяясь ледяным ожогом гнева. Я смотрю на отца, но он не спешит заступаться.

Я медленно высвобождаю своё запястье из её пальцев. В ушах звенит. Из приоткрытого окна слышен голос Джафара. Он приехал с работы. Мой спаситель...

Но до его появления я остаюсь здесь одна — перед судом своей семьи и с тайной под разбитым сердцем.

Слова мачехи повисли в воздухе — тяжёлые и ядовитые. Стыд, который она пыталась во мне разжечь, внезапно погас, сменившись холодной, острой яростью. Я медленно выдёргиваю запястье из её цепких пальцев и, выпрямившись, гляжу ей прямо в глаза.

— Я никого не опозорила, — голос, к собственному удивлению, звучит ровно и твёрдо. — Позор — это терпеть побои и унижения. Позор — это молчать, когда твою душу растоптали. Я ушла, чтобы сохранить себя. И мне нечего краснеть ни перед Зулейхой-ханум, ни перед всем районом.

Севда откидывается на спинку дивана, её глаза округляются от изумления. Даже отец поднимает на меня взгляд, в котором мелькает что-то похожее на испуг.

— Латифа! Как ты смеешь так разговаривать! — выдыхает она.

— Я говорю правду, которую вы не хотите слышать, — не отвожу взгляда. — Вы предпочитаете видеть меня несчастной, но удобной для вашей репутации.