Книга Я выбираю развод, страница 51 – Аврора Сазонова

Слезы жгут глаза, застилают зрение горячей соленой пеленой, размывают контуры фигуры мужа в расплывчатое пятно. Моргаю яростно, прогоняя влагу, не желая показывать слабость, но слезы текут против воли, оставляют горячие дорожки на щеках. Не дам удовлетворения видеть, как плачу, как разваливаюсь на части.

— Ты не посмеешь, — шепчу, но голос звучит неуверенно даже для собственных ушей, дрожит, срывается на полуслове.

Понимаю, что это не аргумент, не угроза, не защита, а жалкая попытка уцепиться за последнюю соломинку надежды.

— Посмею, — поправляет твердо, и в голосе нет ни капли сомнения. — И сделаю, если продолжишь упрямиться.

Разворачивается к детской, делает шаг в сторону двери, широкие плечи заслоняют проем. Каждое движение размеренное, уверенное, полное непреклонной решимости довести начатое до конца.

— Подожди! — выкрикиваю отчаянно, бросаясь вперед, хватая за рукав дорогого пиджака дрожащими пальцами.

Ткань мнется под ладонью, гладкая, дорогая, пахнущая химчисткой и одеколоном. Хватаюсь за эту ткань, как за спасательный круг, отчаянно, панически, не желая отпускать.

Саша останавливается, замирает на месте, но не оборачивается сразу. Стоит неподвижно секунду, две, три, давая время собраться с мыслями, успокоиться. Потом медленно поворачивает голову, смотрит через плечо. Взгляд скользит вниз, к моей руке на рукаве, задерживается на побелевших от напряжения костяшках пальцев, потом поднимается выше, встречается с глазами.

— Что? — спрашивает тихо, очень тихо, но в этой тишине столько холодной власти.

В этом коротком вопросе звучит готовность выслушать, но не готовность уступить. Понимаю, что сейчас решается все, что следующие слова определят дальнейшее развитие событий, и нужно выбрать правильные, те, которые заставят его остановиться.

— Не забирай его, — прошу, и ненавижу звучание собственного голоса, жалкого, умоляющего, полного отчаяния. — Прошу. Оставь Тимура со мной. Хотя бы на несколько дней. Дай время подумать, решить.

Голос дрожит, срывается, и слезы текут сильнее, капают на дорогую ткань пиджака темными пятнами. Гордость требует замолчать, не унижаться, не просить, но материнский инстинкт сильнее, готов на любое унижение ради того, чтобы сохранить ребенка рядом.

Муж молчит долго, слишком долго, и каждая секунда растягивается в вечность, наполненную мучительным ожиданием. Разворачивается полностью, встает лицом ко мне, изучает внимательно, пристально, ищет что-то в выражении глаз, в линии губ, в дрожащих руках на рукаве.

— На несколько дней, — повторяет медленно, пробуя слова на вкус. — А потом что? Снова истерика? Снова побег? Снова публичные скандалы?

Вопросы сыплются один за другим, и в каждом звучит справедливое недоверие, обоснованное сомнение в моей способности вести себя адекватно.

— Нет, — качаю головой отрицательно, яростно, отчаянно. — Обещаю. Никаких скандалов. Просто... дай время разобраться в себе.

Прошу это, понимая, что прошу милости, что ставлю себя в зависимое положение, но выбора нет. Без Тимура рядом жизнь теряет смысл, превращается в пустую оболочку существования.

Саша вздыхает тяжело, и в этом вздохе слышится усталость, разочарование. Или облегчение от того, что не придется силой забирать ребенка? Плечи опускаются едва заметно, напряжение в челюсти ослабевает минимально.