Книга Песнь лабиринта, страница 87 – Ника Элаф

Марк взял бокал вина с подноса, отпил глоток, быстро и незаметно огляделся. Мэра они уже изъяли – чашка кофе с его отпечатками только что отправилась в пустующую комнату с бабушкиными вещами, где они с Алис устроили базу: принесли ноутбук и чемоданчик, ультрафиолетовую лампу, приготовили все для работы. Мелати, исполняющая роль официантки и вооруженная белыми перчатками, должна была отнести туда чашку и наклеить стикер.

Оставались еще директор гимназии и врач. Нужно было ловить момент, чтобы вовремя забрать у них посуду: врач пил сок, директор – вино. Но пока они не торопились, и тот, и другой расхаживали с бокалами и тянули свои напитки по чуть-чуть, едва к ним прикасаясь. Директор явно выжидал удобный момент, чтобы подойти к Жанне, а врач не сводил глаз с Жана, который двигался в плотном окружении людей: стоило отойти одному, как тут же на его место подлетал другой. И дело было даже не в его влиятельности и не в том, что он брат Жанны Морелль, просто каким-то непостижимым образом ему удавалось распространять вокруг себя эту ауру святости, на которую велись плохо знающие его люди. Марк фыркнул про себя. Всем не терпелось потереться возле его дядюшки, словно это неземное сияние могло перейти на простого смертного от одного лишь прикосновения к одежде. Хорошо хоть наложением рук еще не лечил.

Вишенкой на торте стало явление мадам Форестье. Разумеется, мать ее пригласила. Слава богу, сама Тесс к Марку не подходила, держалась около Жанны, но взгляды на него бросала глубокие и понимающие. Ей явно хотелось, чтобы он начал расспрашивать про деда, про это их учение и прочую паранормальную хрень, просил совета. Именно сейчас, конечно, осознал и проникся! Когда, как не на похоронах бабушки! Нет уж, спасибо. Последнее, что ему было нужно, – снова выкапывать сейчас этот чертов «дар», способности, которые можно было бы обернуть во благо. Ну да, если опять попытаться вывернуться наизнанку и стать таким же бесстрастно-просветленным, как мадам Форестье. На хер.

Раздражение копилось слишком быстро. Марк и без того с трудом выносил подобные сборища – звучание большого количества людей слишком выматывало. Особенно такое: тщеславие, зависть, гордыня, высокомерие, презрение к нижестоящим, желание обратить на себя внимание, сливающиеся в общую мучительную какофонию вечного недовольства, вечного желания большего, упакованные к тому же в зубодробительно фальшивую светскую обходительность.

И этот культ его прославленных предков, «влиятельной семьи». «Ах, сама Жанна Морелль из рода д’Аннетан, блестящая и талантливая, три раза попадала в список самых влиятельных женщин мира по версии «Форбс», выступала в защиту климата еще до того, как это стало модным, а как она задает тренды в политике!» «Ах, месье Деккер, прославленный гонщик, звезда автоспорта!» «Какая все же интересная и красивая пара, жаль, что они в разводе, хотя и расстались тоже красиво, никаких грязных скандалов!», «О, что вы, говорят, они еще вместе, просто неофициально. Возможно, на это есть свои причины», «Ах, профессор Морелль! – И шепотом: – О, он очень непростой человек, из тех, кто держится в тени, но на самом деле… ну, вы понимаете, о чем я. Слышал, что…» И дальше неразборчиво, и этот намекающий многозначительный взгляд – сначала на какую-то из приглашенных Жанной шишек из правительства, а потом наверх.