Книга Милый господин Хайнлайн и трупы в подвале, страница 53 – Штефан Людвиг

Случайность? Провидение? Или, быть может, незримое покровительство какого-то хитроумного демиурга, собравшего эти совпадения, как ребенок собирает бусы?

Хайнлайн, уставший до мозга костей, склонялся к мысли: это было все разом. И даже больше. Какая-то злая музыка событий, в которой его роль оказалась незначительна, но неизбежна.

И не было ли это самой судьбой, что Хайнлайн так и не убрал из витрины и не уничтожил окончательно ту смертоносную, безупречно эстетическую жемчужину? Разумеется, это следовало бы сделать, но после шокирующих известий он, что вполне понятно, был занят совершенно другими вещами… Что это было – случайность, рок, провидение или сама судьба? Наверное, всего понемногу. «Во всяком случае, – подумал Хайнлайн, – это было явно больше, чем просто цепь несчастных совпадений».

По крайней мере, после долгих размышлений в одном ему пришлось себя упрекнуть: даже в этот роковой раз, несмотря на старание, несмотря на дотошность, итоговая работа не достигла визуального совершенства первообраза. Свежие, вполне съедобные паштеты, приготовленные этим утром, вышли, конечно, весьма аппетитными, но они все же не могли сравниться с игрой цветов и пропорциями эталона. Господин Пайзель попросту выбрал самый привлекательный кусок, и тем самым его художественный вкус сыграл с ним злую шутку.

Он был безнадежно обречен. Паническое бегство Хайнлайна в подъезд объяснялось довольно просто: он слишком хорошо знал, чтос ним должно было вот-вот произойти и что ничто на свете не могло этого предотвратить. Агония Адама Морлока сотрясла его до костей, и еще одну подобную сцену он вряд ли смог бы вынести, не потеряв окончательно своего и без того расшатанного рассудка.

Как бы он тогда смог заботиться о Марвине? А его отец? Старик в соседней комнате, в своей скрипящей постели, все еще диктовал во сне письма своей секретарше – госпоже Купке, сбежавшей сорок лет назад в Западный Берлин, – уверенный, что обращается к директору мясокомбината.

Пайзель умер буквально за несколько минут. Но куда больше времени потребовалось парализованному Хайнлайну подняться с колен, где его руки, горло, желудок сотрясались в рвотных спазмах. Вынужденный очистить плитку от содержимого своего желудка, он провел некоторое время в торговом зале, вслушиваясь в полуобморочную немоту замершего дома. Лишь когда ему вспомнилось, что Марвин может появиться с минуты на минуту, он собрал все остатки мужества и, шатаясь на ватных ногах, побрел на кухню.

Из комнаты отца доносился скрип кроватных пружин. Старик ворчал, что так называемое калужское филе из телятины на поверку оказалось залежалым, стоило на четыре пфеннига дороже положенного и годилось разве что для собачьего корма – и его следовало бы с социалистическим приветом отправить обратно на мясокомбинат.

На улице темнота уже начала растворяться. Хайнлайн вслушивался в этот голос, глухой и острозубый, как ржавчина, и в тягучем течении рассвета перебирал в памяти каждый шаг минувшей ночи, надеясь, что не допустил ни одной оплошности, которая могла бы повлечь за собой новую беду.

Ошибок быть не должно, и, следовательно, новых проблем быть не может.

Он нашел беднягу Пайзеля скорченным под тем самым столом, за которым они с Марвином коротали зимние перерывы. Перед тем как рухнуть, тщедушный инспектор, словно обретя на краю гибели сверхчеловеческую силу, устроил в кухне форменный разгром: дверца шкафчика Марвина покосилась, ящики и полки зияли разинутыми пастями, сдерживавшие их шпонки торчали, как зубы из разбитой челюсти. Целое полотно осколков – баночки со специями, салатные миски, капризно расколовшиеся чашечки для эспрессо – вперемешку с потрохами опрокинутого мусорного ведра устилало плиточный пол.