Книга Кавказский рубеж, страница 52 – Михаил Дорин

Только мы вышли из машины, как сразу окунулись в гул голосов, музыки и запахов. Тося от меня не отходила, поскольку столько народу на празднике было для неё видеть в новинку.

Да и для меня тоже. Думаю, что до тысячи сегодня точно дотянется число гостей.

Подготовка была в самом разгаре. Тот самый шатёр, который мы видели с воздуха, теперь предстал во всей красе. Под ним стояли бесконечные ряды столов, накрытых белоснежнымискатертями. Столы буквально ломились, но женщины продолжали нести новые и новые подносы.

В воздухе висел густой, сводящий с ума аромат. Пахло дымком фруктовых дров, кинзой, чесноком и жареным мясом.

Чуть в стороне, под тенью деревьев, работала «полевая кухня» гигантских масштабов. В огромных, литров на сто, котлах, подвешенных над кострами, что-то бурлило.

— Мамалыгу варят, абысту. А вон там мясо, — пояснил мне Гоги.

Это был уголок мужиков. Повара, которые явно были из числа родственников и гостей, с закатанными рукавами огромными деревянными лопатками мешали густую кукурузную кашу. Другие разделывали туши — говядину и баранину. Всё делалось не спеша, без суеты, как на хорошо отлаженном конвейере. На столах уже возвышались пирамиды из свежего сыра сулугуни, горы зелени — тархун, базилик, цицмат, — и тарелки с дымящимся мясом. Хачапури лежали стопками, как блины на Масленицу. Именно их сейчас и раскладывали девушки.

— Посторонись, посторонись! — пробежали мимо нас двое пареньков с полными какой-то жидкости вёдрами.

Но я этот запах узнал. Двое мальцов подбежали к мужчинам, готовящих мамалыгу, и передали им вёдра с содержимым.

Они их использовали по назначению. Оказывается у мужиков там уже был как разделочный, так и «разминочный» стол. На нём были закуски, стаканы и уже наложено несколько порций мамалыги. И в вёдрах было… вино. Мужики просто окунали стаканы и зачерпывали себе напиток. По сложившейся на Кавказе традиции, выпивают здесь до дна.

— Саш, а там то, что я думаю? — кивнула Тоня в сторону ряда дубовых бочек.

— Да. Местный склад ГСМ, — улыбнулся я, хотя сам был удивлён объёмам.

Я продолжал смотреть по сторонам и поражаться масштабу. И ведь это ещё не все приехали.

— Командир! Александр! — раздался знакомый голос.

Навстречу нам, расталкивая толпу родственников, шёл Беслан. Он был в строгом костюме, чисто выбрит и сиял, как начищенный пятак. Он поприветствовал сначала Гоги, а затем и нас с Тосей.

— Приехали! Я знал, что ты слово держишь, — крепко обнял меня, потом галантно пожал руку Тосе.

И тут толпа расступилась от громкого голоса на абхазском.

— Где они⁈ Вот они! Ора, Гоги! — воскликнул один из мужиков.

К нам шёл высокий, сухопарый старик. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, напоминало старый пергаментили кору дуба, но глаза смотрели ясно и цепко.

По всей видимости, это был отец Беслана и его брата. Он был одет в традиционную чёрную черкеску, идеально подогнанную по фигуре. На груди, в газырях, серебрились декоративные патроны с чернью. Талию перехватывал узкий кожаный пояс с серебряными накладками, на котором висел кинжал в богатых ножнах.

Но не кинжал и не черкеска приковывали взгляд.

На правой стороне груди старика, сияя на солнце, плотным строем висели награды. Орден Красной Звезды, орден Отечественной войны I степени, медали «За отвагу», «За взятие Будапешта», «За взятие Вены» и, конечно, «За победу над Германией». Но самое главное — три ордена Славы! Я и не знал, что отец Беслана — полный кавалер этой высочайшей награды.