Книга Кавказский рубеж, страница 55 – Михаил Дорин

— Александр, ты ведь не только был в Африке, верно? — спросил у меня, сидящий напротив мужчина.

— Да. Пришлось повоевать, — ответил я.

— Я в Афганистане был. 1982–1984 в Джелалабаде, командир отделения, 77-я бригада, — поднял руку один из более молодых ребят со шрамом под глазом.

— Я в Джелалабаде был дважды, — кивнул я.

Тут ещё один парень поднял руку, взяв слово.

— О, а я под Алеппо был. Осколок так и не вытащили… — начал рассказывать он о своём боевом опыте.

Я кивнул, но не сразу поделился своими воспоминаниями о Сирии.

— Александр, ты и в Сирии был? Долго? — спросил у меня Гоги.

— Достаточно. Сейчас и не вспомню.

Тут вновь активизировался Арутюн Хачикович.

— Слушай, сынок. Ну если ты ещё и в Сербии был… да, ладно⁈ У меня оттуда внук вернулся недавно, — удивился Арутюн, протянул мне руку и крепко пожал.

Похоже, что подавляющее большинство сидящих за столом имеет отношение к войне. Большой, локальной — неважно.

Все выполняли свой долг и приказ Родины.

В какой-то момент отец Беслана, сидевший рядом со мной, вдруг встал и обратил на себя внимание как всего нашего стола, так и двух соседних.

Ивану Тимуровичу принесли рог и наполнили его вином.

— Я хочу выпить за наших гостей. Мы сегодня уже пили за родственников, за моих старых друзей, за моих однополчан. Но сегодня с нами есть ещё один человек. И он именно такой, как о нём рассказывал мой сын и его командир.

Он посмотрел на меня своим пронзительным взглядом.

— Мой сын на войне доверял ему свою жизнь в небе. А небо врать не умеет. Значит, и я доверяю.

Старик сделал паузу.

— Мы, старики,знаем цену войне. Я прошёл её от Кавказа до Вены. К сожалению, её знаете и вы. И я молю Всевышнего, чтобы вы, молодые, больше никогда не увидели того, что видели там на передовой. За мир! И за дружбу между нами!

— Алаверды! — поддержали столы.

Иван Тимурович протянул мне рог.

Я встал. Тося, сидящая и мило общающаяся с женщинами за соседним столом, смотрела на меня с волнением. Объём мне был налит солидный

— Спасибо, — твёрдо сказал я. — Для меня честь быть в вашем доме. Я пью за то, чтобы этот дом всегда был полной чашей. Чтобы дети, которые родятся у молодых, никогда не слышали звука выстрелов, кроме как на свадьбе. За мир на этой благословенной земле!

Я выпил рог до дна, стараясь не пролить ни капли. Вино было густым и весьма терпким. Когда я закончил, то перевернул рог, показывая, что он пуст, мужчины за столом одобрительно загудели, а отец Беслана положил мне руку на плечо.

— Настоящий мужчина. Садись, сынок.

Когда солнце начало клониться к закату, окрашивая вершины гор в багрянец, над столами внезапно повисла тишина. Иван Тимурович поднял руку, и даже дети притихли.

И сам отец семейства затянул низкую, гортанную ноту — гулкую, как эхо в ущелье. К нему тут же присоединился второй, третий…

— О-о-о-ра-а-а-а… — полилась старинная абхазская песня.

Это было знаменитое кавказское многоголосие. У меня внутри всё завибрировало. Мелодия не была весёлой или грустной, она была мощной, вечной. Казалось, поют не люди, а сами эти горы. Басы держали ритм, создавая плотную звуковую стену, а над ними взлетал высокий, пронзительный голос солиста, рассказывающий историю о героях, о чести и о Родине.

Тося в этот момент уже села рядом со мной. Она сидела заворожённая, с широко распахнутыми глазами.