Книга Сирийский рубеж 3, страница 56 – Михаил Дорин

— Ты его знал, верно? — спросил Матвеич, который безуспешно оттряхивал себя от пыли.

— Да. Однополчане мы с ним, — ответил я.

— Жаль парня. Это кстати дети сами сделали стенд.

— Молодцы. Петруха был бы рад, — ответил я.

— А ты? Тебе не нравится? — показал мне Матвеевич на другой шкаф.

За прозрачным стеклом была экспозиция, посвящённая мне. Большая фотография, вырезки из газет, фото с выпуска в училище. Даже откуда-то взяли лётный шлем и наградной лист моего первого ордена Красного Знамени.

А ещё фотографии из Сирии и Афганистана. Наверняка, ребята с моего полка поделились материалом. Есть фотографии из… Соколовки. Это уже интересно, откуда они тут могли взяться.

По коридору послышались громкие шаги. Я повернул голову и увидел, как в мою сторону быстро шла женщина. Она нервно поправляла причёску, осматривая коридор. Как будто проверяла его чистоту.

— Саша Клюковкин! Ну наконец-то ты к нам пришёл, — радостно меня встретила женщина и обняла.

Что уж сказать, на душе сразу стало тепло, вспоминая кто эта тётя. Зинаида Александровна, наша воспитательница. В моём прошлом мы их звали сокращённо «воспами». Но именно эту женщину между собой Клюковкин и его товарищи звали Зинсан.

Из воспоминаний моего предшественника можно сделать вывод, что это женщина — чудесный человек. Она старалась дать хоть какое-то понятие детям о материнской ласке.

— Как вырос! Как возмужал! Почему так долго к нам не заходил?

— Погряз в работе. Времени совсем не было.

— Ну ты в своём репертуаре.Хочешь пройтись? С детьми пообщаться?

— Да. Я ж для этого сюда пришёл.

Оставив шинель и фуражку в комнате воспитателей, мы пошли с Зинсан по коридорам детского дома.

Жили воспитанники интерната в комнатах до шести человек. Это можно сказать роскошь, так как в моём интернате в прошлом спальни были рассчитаны преимущественно на десять человек.

Девочки располагались на втором этаже, мальчики — на первом. Как сказала Зинаида Александровна после отбоя вход на второй этаж всем мальчикам запрещен.

— И вы думаете, все этот запрет соблюдают? — улыбнулся я.

— Ну до тебя многим здесь далеко. Помнишь, как ты умудрился где-то достать слабительное и подсыпал дежурным воспитателям, чтобы отвлечь их внимание? А потом оказалось, что ты добавил им фотораствор в чай.

Ну ты Клюковкин и засранец!

Войдя в одну из комнат, я оценил интерьер. Мебель включала видавший виды «гарнитур» из панцирных кроватей, тумбочек, стола и стульев. Имелось два встроенных деревянных шкафа для одежды, каждый на трех-четырех воспитанников. Пахло порошком, хозяйственным мылом и остатками «Дихлофоса». На одной из кроватей лежал зашитый-перешитый с одним глазом медвежонок и аккуратно сложенные вязанные носки.

— Присяду? — спросил я, указывая на железную кровать у окна.

— Это ж вроде твоя кровать. Можешь, конечно.

На кровать я так и не сел, а только подошёл к дужке и прикоснулся. По телу пробежал холодок. И не только, потому что таким является металл этой кровати. Я вспомнил, как ночью Клюковкин забирался на подоконник и смотрел вдаль.

— Ты всегда ждал, когда за тобой придут, Саша. И именно здесь.

В моём прошлом я делал тоже самое. Смотрел и ждал. Сначала маму. Потом папу. Потом кого-нибудь, кто может быть родственником.

А как нелепо звучал вопрос: ты любишь свою маму? Покажите мне её. Может, я и дам ответ. Тогда я и понял, что эти иллюзии о маме, которой нет, ни к чему.