Книга Сирийский рубеж 3, страница 59 – Михаил Дорин

Пройдя несколько шагов, в зале разговоры постепенно смолкли. В воцарившейся тишине было слышно только активные перешёптывания и мои шаги под тихий звон медалей.

Я медленно осматривал присутствующих детей. Одеты все скромно — мальчики в свитерах и брюках, а девочки в трикотажных сарафанах и платьях с плотными колготками.

Причёски у большинства девочек фактически одинаковые — каре с прямой чёлкой и бантиком на макушке. У кого-то просто две тонкие косички. Некоторые даже в эту секунду закручивают друг другукосы.

Но самое главное — волчий взгляд. Этих детей никто не учил любить и сострадать. Никто из них не доверяет людям. Сердца ожесточённые, и постоянно ждут подвоха. Я тоже когда-то также на всё смотрел.

— Всем привет! Меня зовут Александр. Рад всех вас видеть, — спокойно сказал я и сел за центральный стол.

— Здравствуйте, дядя Саша! — хором ответили дети.

Конечно, не все поздоровались, но воинского приветствия я и не ожидал. Зинаида Александровна направилась ко мне, но я её остановил. Она кивнула и встала у дверей.

— Рассказывайте, как у вас тут делишки?

— Да всё чётко, товарищ Клюковкин. Учимся, мучаемся, — громко сказал парень лет 15 с первого ряда.

— Учёба легкотня? — спросил я.

— Да… зачем она вообще. Не напрягает и ладно, — ответил он.

Начались вопросы, которые касались как я попал в лётное училище. Ребята постарше спрашивали, стоило ли так напрягаться, когда можно бы было поработать на заводе и зарабатывать деньги сразу. Сложно им было объяснить, почему из всех профессий я выбрал именно лётную стезю.

Спрашивали и про войну, и про Петруху. Слушали все с интересом, а девчата постарше даже поинтересовались, как мою жену зовут. Услышав, что я не женат, они удивились. Но пришлось их расстроить наличием у меня отношений с Антониной Белецкой.

— Дядь Саш, ну отучились вы, ну медалей у вас много. А дальше? Так и будете летать, служить? — задал вопрос всё тот же парень на первом ряду.

— Тебя как зовут, ребзя? — спросил я.

— Захар я. Захар Зайцев.

— Именно так и буду продолжать летать и служить, Захар Зайцев. Я занимаюсь любимым делом и мне особо ничего не нужно. Меня кормят и одевают. В отпуск я бесплатно езжу.

— Ха, прям как и у нас. Тоже всё на халяву, — заулыбался парень и многие в зале рассмеялись.

— Теперь ты мне ответь, а дальше что? — поинтересовался я.

— Да то потом будет, — махнул он рукой.

— А потом уже не будет, Захар.

— Тогда ничего не буду делать. Покурю, например, — рассмеялся парень, но в зале уже не все разделили его смех.

— Покуришь? Я тебе так скажу, когда псу нечего делать, он лижет свои яйца.

Улыбки на лицах детей совсем потухли. Разговоры прекратились, а сам Зайцев встал со своего места.

— Вы нас учить пришли? — спросил он со злобой в голосе.

— Нет. Но я могу тебе сказать, чтобудет потом. Хочешь?

Парень усмехнулся, а я встал из-за стола и пошёл в его направлении.

— Это сейчас ты можешь «воткнуться за тубзиком до первой кровянки». А выйдешь за забор на свободу? Учиться не пойдёшь. Работать где будешь?

— Нигде не буду. А заработать найду где. Руки рабочие, а карманы у людей глубокие.

Я подошёл ближе и посмотрел в его серые глаза. Более всего опасна в разговоре с детдомовскими жалость. В прошлой жизни, выйдя из стен своего детского дома, для себя я уяснил — нужна не жалость, а принятие и уважение.