Книга Запрет на любовь, страница 38 – Екатерина Ромеро

– Знаю. Я знаю. Ну все! Успокойся, понял я все.

Так и стоим вместе, как приклеенные, Оля всхлипывает, а я уже едва сдерживаюсь от того, чтобы найти всех этих уродов и расстрелять их в упор. Ни Риччи, ни Алябьева я не знаю, но Оля их помнит, а значит, это только вопрос времени.

– Оля, твоя воспитательница, которая тебя продала. Лидия Ивановна – где она?

– Умерла. Спустя пару лет наш детский дом расформировали, я еще три года жила в другом. Ходили слухи, что Лидию Ивановну убили по заказу какого-то богатого олигарха, который женился на одной из наших бывших воспитанниц, но это не точно. Думаю, это просто красивая сказка, которую выдумали сами девочки, мечтающие, чтобы их тоже забрали в хорошую семью. Потом я хотела поступить учиться, я хотела немного подсобирать денег и встретила Джину. Это была простая работа, я подписала контракт, и все. Они навешали мне долгов. Так я оказалась здесь. Как товар, как шлюха. Анфиса сказала, что мне надо отработать здесь год. Тогда отпустит.

– Я понял. Все, не трясись. Держи.

Наливаю ей воду, Оля пьет ее маленькими глотками и выглядит просто адски потерянной, забитой, бледной. Она уже без той маски колючки и недотроги. Предо мной девушка, которая слишком рано столкнулась с грязью, вот только для меня Оля не грязная. Какая угодно, но точно не грязная.

– Вы резко замолчали, впрочем, я не ждала другой реакции. Владимир, теперь вы, наверное, окончательно убедились в том, что я шлюха?

– Да не шлюха ты. Я просто понял теперь, почему ты боишься мужиков, почему тебя так трясет от прикосновений. Мне жаль, малышка. Я не знаю, что тебе еще сказать.

– А мне не нужна ваша жалость, но знаете, спасибо, что выслушали. Я никогда об этом так детально никому не рассказывала. И что теперь – после этой правды вы уйдете, Владимир? – спрашивает осторожно, хлопает мокрыми ресницами. Боже,как бы я хотел просто взять и забрать Олю сейчас. Увезти куда-то подальше. От всего этого, от них всех.

– Почему я должен уходить?

– Вы знаете мою историю. Вы знаете, что я из детского дома и из неблагополучной семьи.

Оля сейчас вся серьезность, но мне почему-то смеяться хочется. Какая же она еще наивная. До скрипа же просто.

– Ну так я тоже из неблагополучной. И что? Тоже мне, проблему нашла. Мой отец так бухал, что лучше бы я тоже в детском доме рос, чем под его опекой. Это жизнь. Ничего нового. Почти у всех сейчас так, чтоб ты знала. И вообще неважно, кто твои родители. За собой смотри. Остальное ерунда все.

И вот вроде Оля тоже усмехнулась, но вижу, грызет ее все равно что-то. Напряжена, и видно, что переживает.

– Ну что еще? Выкладывай.

– Пользованная я. Меня дважды на такие свидания возили. И вообще, вам это все надо. Владимир, я не девственница. Вы это знаете, – говорит со слезами на глазах и шмыгает носом, а я к себе Ольку привлекаю, всматриваясь в искрящиеся нефритовые глаза. Это будет сложно. Ее давно уже сломали, и тот образ колючки, который она носит, похоже, затрещал по швам.

Оля внутри очень нежная, ранимая и хорошая. Как я сразу не понял, ну невозможно же так играть. И все эти ужимки, ее бесконечные страхи, протесты – это все ее хренов опыт, и я уже жалею, что та сука воспитательница померла. Сам бы ее в асфальт закатал за такое. Додуматься просто!

Она пользовалась своим положением, чтобы продавать сирот каким-то педофилам. Это просто охуеть, что они там вытворяли. С детьми, Ольке же было четырнадцать. Всего, блядь, четырнадцать.