Книга Детектив к зиме, страница 97 – Елена Логунова, Евгения Державина, Галина Владимировна Романова, и др.

Он вошел в дом и, не раздеваясь, без сил рухнул в кресло. Вперился в открытку с огненным всадником, краешек которой выглядывал из-за елки.

Ошибся ты, братец, мысленно обратился Клочков к объятому пламенем трубачу. Это наивный Костя Киселев сотоварищи мог подумать, что желание отремонтировать крышу — самое что ни на есть заветное. Не-ет… Шифер не сделает человека счастливым, как и другие материальные блага. Жить, когда с потолка не каплет, конечно, приятно, но не об этом сейчас мечтается утомленному и больному старику.

А о чем же?

Николай Петрович пошевелился в кресле. Суставы ломило все сильнее, руки и ноги налились свинцом.

Отдохнуть! Вот оно — самое заветное на сегодняшний день! Жил он не сказать чтоб длинно, но так насыщенно, что год следует считать за два. Заслужил отдых. Теперь уверенность в этом стала отчетливой, неколебимой.

Бросить все и уйти на пенсию. Он уже не в силах зажечь «Аврору», пробудить в ней второе дыхание. А держаться за тренерский пост, чтобы команда кое-как болталась на плаву и шла у всех в кильватере, — увольте. Он сделал для нее все, что мог, пусть пробуют другие, те, кто помоложе. У того же Касаткина есть опыт работы с дублем, может и с основой попробовать. Да, зелен еще для тренера, но подыскать ему опытных помощников, создать совет, где все решения принимались бы сообща… А Касаткин будет и руководить, и играть, такое допускается. Настанет время, повесит коньки на гвоздь и станет полноценным руководителем, вдохновителем, воспитателем и прочая и прочая. Воли у него в достатке, ума тоже, справится.

— А мне — на покой, — проговорил Николай Петрович вслух, с усилием выдернул отяжелевшее тело из кресла и шагнул к рождественской елке.

Достал открытку с всадником, посмотрел на нее без прежнего пиетета, бесстрастно и равнодушно. Она как-то разом потеряла для него свою мистическую притягательность. Это был просто кусок пожелтевшей картонки с рисунком, рассчитанным на впечатлительных детишек. Совсем не обязательно было хранить его столько лет и относиться как к священному амулету. Виною всему — тоска по детству. Но детство ушло навсегда, с этим следует примириться.

Клочков взялся пальцами за края открытки, сделал резкое движение и разорвал ее пополам. Еще раз и еще. В печи теплились угли (протопил днем, пока обедал). Он кинул на них обрывки, подул в зев топки, чтобы расшевелить дремавшие искры. Они взвились крошечными красными светлячками, плавно осыпались и зажгли то, что осталось от картинки с всадником.

Николай Петрович стоял перед печью, смотрел на маленький лепесток огня. Там, в горячей золе, сгорали его надежды, которыми он жил шестьдесят с лишним лет, сгорала вера в добрую сказку, в мифы и предания о всемогущих магах, которые однажды приходят, чтобы сделать за человека то, что сам он не способен. Но вместе с тем, избавляясь от иллюзий, он ощущал облегчение. Никто и никогда больше не ввергнет его в суеверный трепет, не заставит сердце сжиматься от ужаса.

Обрывки догорели. Николаю Петровичу стало жарко. Он хотел снять верхнюю одежду, но атмосфера в комнате показалась ему душной, и он снова вышел на улицу, на свежий воздух. У него как будто прибавилось сил, уже не шатало, он шел твердо, мысли прояснились.

Он толкнул калитку, вышел со двора. Место у забора, где он совсем недавно видел гору шифера, оказалось пустым — словно ничего не было. И опять-таки — ни человечьего следа, ни колеи от автомобильных колес.