Книга DARKER: Бесы и черти, страница 249 – Екатерина Белугина, Дмитрий Лазарев, Максим Кабир, и др.

Отец работал ремингтонистом в земской управе, в свободное время рисовал увеличения с фотокарточек. Лоде нравилось наблюдать за кропотливой работой отца, склонившегося с лупой над карточкой. На один портрет уходило несколько недель.

Мать была школьной учительницей, женщиной доброй, доверчивой, бесконечно терпеливой, всецело отдающей себя другим. Она стряпала, обшивала, стирала, мыла, колола дрова, рассказывала сказки и небывалые истории, которые обожал Лодя, особенно зимними морозными вечерами, когда на пожарной каланче хрустко веял красный флаг, оповещающий об отмене школьных занятий.

Воспитывался Всеволод на приложениях к журналам «Нива» и «Вокруг света»: Пушкин, Тургенев, Чехов, Толстой, Жюль Верн, Герберт Уэллс. Он хорошо рисовал на гордость отцу, который считал, что сын станет художником.

Закончив реальное училище, Всеволод отправился в Москву. Покоренный столичными театрами, он мечтал писать театральные декорации. Подхалтуривал иллюстрированием книг, изготовлением вывесок и плакатов. Знакомый отца, известный архитектор, устроил художником по костюмам в «Журнал для дам».

Отроческая душа Всеволода не могла постичь смысла Первой мировой войны. Людей гнали на фронт, без конца истребляли. Калеки возвращались без ног, рук, со знаками отличия. При этом были и те, кто на войне богател, например снабженцы-тыловики, «земгусары». В этот страшный и непонятный период расцвел российский кинематограф, с которым вскоре крепко связал свою жизнь Всеволод Гирс.

В кинематограф восемнадцатилетний Гирс попал по рекомендации все того же отцовского знакомца-архитектора: поступил художником на кинофабрику Ханжонкова (архитектор проектировал дом режиссера «Обороны Севастополя»). О кино Гирс знал мало, особой охоты до работы на студии не имел, но жалованье положили хорошее, да и все ближе к театру.

Съемочное ателье напоминало дворцовую залу, разделенную на комнаты стенками, щитами, простынями черного бархата. В глаза бросались колонны, лестницы, балконы. Со стеклянного потолка свисали люстры. Из пролетов между декорациями на площадки лился ослепительный дуговой светюпитеров; прожекторы трещали и сыпали углями. В трех павильонах одновременно снимали материал для трех фильмов. Режиссеры выкрикивали команды актерам и монтерам-осветителям.

Лишь в одном углу ателье актеры играли без подсказок, отрепетировав сцену, а камера не была статичной.

Туда-то и привел Гирса встретивший его технорук.

– Ефим Дмитриевич в кино пришел из авангардного театра, спектакли ставил. А по молодости, говорят, художник был неплохой. Так что сработаетесь, не дрейфь, – напутствовал он.

– Стоп! Выключить! – крикнул режиссер и повернулся к новенькому.

У Ефима Дмитриевича Торжевского были скульптурное лицо и тяжелый внимательный взгляд.

– Пополнение?

Гирс кивнул и представился.

– Глянь, какой вымахал! – искренне восхитился Торжевский, задирая голову. – Декорации без стремянки рисовать будешь?

Гирс смущенно улыбнулся.

– Всеволод, значит. А короче как? Чтобы время не терять. Володя? Сева?

– Родители звали Лодей.

– Годится. А знаешь ли ты, Лодя, чего нельзя сделать в жизни искусства?

– Э-э… Не уверен.

– В жизни искусства нельзя умереть! Запомни это, крепко запомни. И сразу второй вопрос. Не по работе, но мучает меня лет тридцать. У всех спрашиваю, не знает никто.