Книга Самая страшная книга 2026, страница 160 – Индира Искендер, Дмитрий Лопухов, Алексей Гибер, и др.

– Это как?.. – растерялся старик.

– А вот так, – улыбнулся Финкельштейн. – Материал берется не из пространства, а из времени.

– Ни хуя не понял, – признал Витька.

– Ох, жертва ЕГЭ…

Вздыхая, Финкельштейн взял с верстака толстый черный маркер, снял колпачок и нарисовал на крышке электрошкафа круг диаметром около тридцати сантиметров

– Здесь, – ладонь Финкельштейна легла внутрь круга, – временна́я аномалия.

Еще битый час он растолковывал нам, что именно это значит. Получалось, что при открытом электрошкафе и включенном питании вместо защиты от дурака активировалось некое поле, заставляющее течь время в обратном направлении.

Локально поле находилось в пределах очерченного маркером круга и исходило вверх, словно невидимый глазу пар. И, что еще более странно, поле это, по утверждению Финкельштейна, воздействовало избирательно – только на живую органическую материю.

– То есть картины там какие-нибудь, ну, типа, реставрировать не выйдет? – разочарованно уточнил Витька.

Финкельштейн в ответ вырвал листок из своего блокнота, скомкал и кинул внутрь аномальной зоны – ничего не произошло, лист не разгладился. На скомканной бумажке я прочел обрывок фразы: «…рви – побочный эфф…»– и спросил:

– А что насчет червей?

– Да, это ведь тоже тема, – подхватил Витька. – На продажу.

– На рыбалку, – добавил Гаврилыч.

Финкельштейн стремительно изменился в лице и принялся нас убеждать, что черви – тема непонятная и вообще тревожный звоночек.

– Думаю, это что-то типа предупреждения. Как, например, о перегреве системы. Или об избытке давления. Ну то есть сигнал, что пора прерваться и все отключить.

Я с Финкельштейном был согласен, меня и самого эти берущиеся из ниоткуда червяки беспокоили. Гаврилыча, несмотря на рыбацкие замашки, – похоже, тоже. Да и Витька, чуть поразмыслив, согласился, что черви – «нездоровая хуйня».

После этого Финкельштейн вернулся к опытам, желая закрыть оставшиеся вопросы, и снова получил неожиданный результат. Выяснилось, что временно́е поле воздействует не на любую живую органическую ткань, а только на поврежденную, измененную, ненормальную.

– Аномалия действует на аномалии. – Финкельштейн усмехнулся. – Ирония.

По факту это значило, что вылечить болячки, травмы и увечья в «зоне воскрешения» можно, а вот омолодиться – нет. Доказательством стал все тот же многоразовый бронированный жук, который никак не видоизменился и не помолодел, сколько ни торчал внутри временного поля, накрытый стеклянной банкой.

Во время этого же эксперимента удалось узнать, что червяки начинают материализовываться спустя двадцать семь минут непрерывной работы аномалии. Интересно, что их появление можно было заметить лишь боковым зрением, краем глаза, а в зоне прямой видимости черви не возникали. Будто заранее знали, куда мы смотрим, и стремились сохранить тайну своего бытия.

– Двадцать семь минут, – внушительно огласил Финкельштейн. – И не дольше. Никогда.

– А потом? – поинтересовался Гаврилыч. – Через сколько можно врубать?

Для ответа на этот вопрос потребовалось еще полтора дня. Я сидел дома и вертел в руках мобильный, дожидаясь, пока Финкельштейн завершит очередную порцию экспериментов и сообщит результат. Наконец пришла эсэмэска: «Четыре часа. Дело за тобой».

От меня теперь требовалось составить график пользования аномалией для нас четверых. Двадцать семь минут работы, затем четырехчасовой перерыв. Значит, за один рабочий день можно было успеть активировать временное поле дважды, а то и трижды, учитывая, что Гаврилыч приходит пораньше, а Витька засиживается допоздна. Финкельштейн по четвергам ходил на какие-то курсы, а сам я еще почти две недели числился в отпуске и если и мог появляться на работе, то точно не каждый день, иначе подозрительно. К тому же надо было учесть и загруженность станка в соответствии с действующим планом токарных работ, и периодические профилактики. В общем, задача оказалась не из легких, но никогда еще ни один план, ни один график я не составлял с таким энтузиазмом.