Книга Самая страшная книга 2025, страница 120 – Юлия Саймоназари, Дэн Старков, Дмитрий Лазарев, и др.

Невольно вскрикнув, Лара обернулась. Но во дворе никого не было. Лишь старая вишня у калитки, которую она знала с детства, тихо покачивала ветвями.

* * *

Рук матери Лара не помнила. Помнила лишь тепло. Тепло, окутывающее, будто бережное пуховое одеяло. А еще – то самое слово. «Дочка». И тихий ласковый шепот, нежности в котором хватало на весь, такой еще маленький тогда мир. Больше от матери в памяти не осталось ничего, хотя дед Игнат и любил говаривать, что в мать она и пошла – и лицом, и фигурой, и белыми-белыми волосами. Неправильными волосами.

В школе Лару дразнили Снегурочкой.

От матери не осталось фотографий. Когда фотоаппараты «Кодак» стали атрибутами моды и роскоши, на дворе было самое начало лихолетья девяностых. Отец потом рассказывал, что жена пахала как проклятая, трудилась на нескольких работах. Что она просто не успела запечатлеть себя на пленочной вечности.

Сам он тогда тоже крутился как мог. Челночил. И в тот зимний вечер уже на въезде в город не вписался в поворот на скользкой дороге. Его «москвич» вынесло на встречную полосу – прямо на несущийся бензовоз. В огне погибли китайский видеомагнитофон, польские шмотки, японская косметика. И ее мать.

С тех пор Лара ненавидела новогодние праздники.

Отец чудом успел выскочить – на рефлексах, за миг до столкновения. Он почти не пострадал в ужасной аварии, но вскоре запил. В памяти остался страх, грубый голос и пьяные слезы, которые пугали даже сильнее. Помнила дорогу в непонятную неизвестность – дорогу в деревню, где отец оставил ее.

Отказался от нее.

– Спасибо, что приютил меня. – Лара отхлебнула еще чая. Горячий, пахучий, отдающий ароматом каких-то неведомых трав… Как в детстве, он действовал на нее умиротворяюще.

Пальцы деда Игната легонько поглаживали края жестяной кружки. Из нее к темнеющему небу тянулись струйки пара, но старик, казалось, не ощущал обжигающих прикосновений.

– Как же иначе-то, дочка? – Его голос звучал тихо и грустно. – Ведь ты и маленькая твоя – все, что у меня осталось. Да и пропали б вы в городе одни. Чужой он нам. И мне, и тебе, и ей.

Лара сделала еще глоток. Отвечать не хотелось.

В город она сбежала в шестнадцать лет. Только закончив школу в соседнем поселке, где учеников-то было – она и еще с десяток недорослей. Сбежала, оставив позади зарастающие бурьяном улицы и покосившиеся избы с мертвыми провалами окон. Деревня умирала, и привечать смерть оставались лишь одинокие старики. Дед Игнат, даром что был слеп, казался самым сильным из них. Но и в нем она, юная, по большому миру истосковавшаяся, не чувствовала жизни.

Что дал ей большой мир? Так и не пригодившийся диплом пединститута? Убитую «двушку», затерянную среди районов серых панелек? Андрея?..

Раскаленная боль разрывает ребра. Хочется кричать, но грубые пальцы стискивают горло. Тьма набрасывает на глаза черную ткань.

– Ты моя, слышишь, сука?!

Она слышит только крик, тоненький, отчаянный, на одной ноте. Понимание вспарывает мозг ужасом, и она рвется, рвется сквозь новую боль, впивается ногтями, бьет ногой в никуда – и попадает. Комната качается перед глазами – и под ногами, в спину летит хриплый мат, но она не может упасть, не может потерять сознание здесь. Она видит только Киру, свою Киру, застывшую в немом крике, прижавшую ладошки к лицу, – и бежит к ней.