Онлайн книга «Самая страшная книга 2025»
|
Кашляя черной кровью, Федор очнулся на топчане. Он испуганно огляделся: стол на месте, колченогий табурет на месте, каменный пол все такой же. Будто и не случилось ничего. Но Федор знал, что все было взаправду: Матушка снова забрала кусочек посмертия, дав взамен кривое подобие жизни. В дверь громко постучали, и не дождавшись, пока разрешат, в комнатку зашел цыган. Василь держал в одной руке заварной чайник, в другой сверток, от которого аппетитно тянуло свежим хлебом и чесноком. – Ты уж не серчай, Федор Кузьмич, – сказал цыган своим коронным тоном: не угадаешь, всерьез он или издевается. – Ты трусливый высмерчиваться, вот я тебе и мышьяку дал. Это я от доброты, чтобы ты меньше мучился. – Уж боюсь подумать, каков ты злой. Вообще, поди что, Сатана распроклятая… – А я не бываю злой, разучился давным-давно. Ты это, подкрепись. Хочешь, я с тобой пообедаю? Федор неуверенно кивнул и жестом пригласил цыгана сесть. Под смуглыми пальцами расползлась домоткань, еще сильнее потянуло ржаным хлебом и чесноком: цыган принес сала, початый каравай и несколько стрелок свежей черемши. – Ой-йею, да не смотри волком, Федор Кузьмич! В этот раз не отрава, клянусь тебе. – Цыгану верить – что деньги сразу по большаку разбросать. Сам жри. Василь дал обиде пройти мимо, пожал плечами, робко улыбнулся и соорудил себе бутерброд. Закусил, попил чаю прямо из носика заварника. Опасливо озираясь, будто в комнате был кто-то еще кроме Василя, Федор подцепил шматочек сала и положил на хлеб, с удовольствием понюхал, отправил в рот и торопливо зажевал. – И что дальше, Василечек? Ну, вот поймал ты меня, я тут смертью весь истекаю, а дальше-то что? Как в аду что ли? Веки вечные истязать меня требуется? Василь крякнул и закрутил курчавой головой, состроив надменную мину: мол, что же ты, Федор Кузьмич, глупый-то такой? Он съел еще один бутерброд и только после этого ответил: – Ты Матушке как вернешь все что должен, смерть то есть, можешь ходить куда хочешь. Это ее имущество, у нее боги когда-то украли и поделили промеж всех людей, чтобы они сами богами не стали. Высмертишься – сможешь по живых ходить, но куда бы ты ни шел, вернешься все равно сюда. – Так а я же… – От внезапной злости у Федора перехватило дыхание. – Так а я когда ж у нее воровал? Да больно оно надо… Он смешно надувал щеки и фыркал, как уставшая кобыла; на настоящую ярость силы не было. Почмокал полными губами, пошептал проклятий, но, хлебнув чаю, вернул себе спокойствие. Цыган успел выучить нрав Федора за их недолгое знакомство. Для верности он выждал еще пару мгновений, а после защебетал с неуместной веселинкой: – Это другая смерть, Федор Кузьмич. Не похожа она на ту, которой большинство мрут. Если человек просто так помер – это, ой-йею, мед. А наша смерть – она пчела. Дар, считай что. И дар этот, как родимое пятно иль какое другое уродство, – только определенного человека метит. – Ты что мне тут, собака, сказать-то хочешь? Чего тянешь кишку из подранка? – А то, ой-йею, что мы тут все родня. Не понял еще? Оттого и Матушку матушкой считать нужно. Федор хлебнул чаю, сглотнул и потряс головой, пытаясь осознать это новое знание. – Ничего не понимаю! – сказал он. – Рано еще, – ответил цыган. – Всему свое время. * * * Разум трепало тревожными снами. Федору снились разные страсти: и как дети его гниют живьем, и как давит ему голову сцепкой вагонов, и как супруга его, потеряв последний смысл существовать, вешается перед иконами. Всякий раз, вскакивая с топчана, Федор проверял: не умер ли он опять? Потихоньку приходило смирение с собственной участью, но что-то внутри по-прежнему сопротивлялось этой чертовщине. |