Онлайн книга «Самая страшная книга 2025»
|
– Знаем мы, как ты сцеплял! Федора кольнула обида, но виду он не подал. Лишь кивнул в ответ, выпустил ноздрями дым, глядя на тлеющий кончик самокрутки. – Ну, не серчай, Федор Кузьмич. Пойми: отсюда просто так не уйдешь. Если в достатке высмерти отдал, Приют тебя отпустит, Матушка отпустит. А если нет, мы с тобой вон за те кушири заедем. – Василь указал на горизонт размашистым жестом. – А потом ты снова вот там, где я тебя прошлый раз подобрал, окажешься. Нельзя просто так по живых… Цыган огляделся по сторонам, хлопнул себя по карманам штанов, будто проверял – не потерял ли чего, а потом сказал: – Ладно, едем. Только харчей с собой надо побольше взять. А то оно как? Там, за навьей засекой, природа как бы чует неладное. Есть-пить надо за двоих, а то и за троих. Иначе – силы кончатся, ляжешь в землю, а потом опять тут очнешься. Помню, что обещал тебя взять с собой, ой-йею. Я хоть и цыган, а слово держать привык. Собираемся. На телегу закинули нехитрых припасов, взяли бочонок воды да и двинули в путь. Федор молчал, для Василя же посидеть хоть полчаса с закрытым ртом – страшное испытание. Цыган дал кнута двум гнедым кобылам и запел грустную песню на своем языке, тихо, будто молитву читал. Когда доехали до тех самых куширей, за которыми навья засека заканчивалась, Федор зажмурился. Ему на живой стороне при любых раскладах горько: умерли любимые – да поди ж ты объясни, почему не спас, а если уж живые – то и подавно слов нужных не найдешь. Да и что делать-то? Ждать, пока преставятся? Не продумал все Федор ничего наперед, но решил, что уже ближе к делу разберется, когда родных увидит. Живых или мертвых. Противно затрещало в голове, заболело, закрутило, будто череп снова оказался промеж вагонных буферов. – Василь! Чего так больно-то? – спросил Федор сквозь зубы. – Ой-йею, терпи! Оно так всегда, каждый раз заново… Снова потянулись по черепу натужные боли, Федор закричал, срывая глотку. Еще какое-то мгновение, и голова его разлетелась кровавыми лоскутами. Цыгана обдало мозгами, тревожно заржали лошади. – Потерпи, Федор Кузьмич. Потерпи, ой-йею, как я терпел… На белоснежной рубахе Василя сами собой возникли дыры, словно от выстрелов, но без всякого намека на шум. Расцветали на ткани багровые цветы, наливались чернотой круглые раны. Будто подкошенные, споткнулись кобылы, дернулась и замерла телега. Мир живых нехотя принимал незваных гостей. Спустя несколько тягучих мгновений темного душного небытия Федор снова мог видеть: правый глаз встал на место, левая сторона головы, шурша, собиралась обратно. Тихонько заржали лошади и, недовольно фыркая, поднялись на ноги. Федор смотрел на цыгана, на исчезающий багрянец рубахи – словно на груди были не раны, а губы сосали кровь обратно. – Эх, а я-то и не справился ни разу о твоей смерти. Убили, выходит? – спросил Федор с неподдельным сочувствием. – Убили… Жрать было нечего… Залез к одному помещику, ой-йею, кухоньку хотел обнести – похарчиться маленечко, а тут он сам с револьвером. Меткий, гад! Семь дырок: сколько было в нагане патронов, столько в меня пуль и влетело. А дальше… Сам знаешь, как оно бывает дальше. – Лучше б не знал… Небеса заворчали свинцовыми тучами, жирные капли дождя громко падали, прибивая дорожную пыль. Уставшая южнорусская степь встречала первые дни осени. Федор с грустью подметил, что в посмертии у него образовалась привычка к однообразию погоды. «Жизнь – она в вечной перемене самой себя, а смерть всегда об одно и том же», – думал он. |